Михаил Соловьев – Концерт лжи (страница 7)
Он ощутил холод металла, лёгкую, почти ювелирную работу. Внутри ящиков – аккуратные папки с ярлыками: «Страхование», «Аукционы 2015—2020», «Переписка с Полянской С. А.». Дорогие перьевые ручки Montegrappa в футлярах, коробочка с запасными запонками из оникса – всё разложено с военной точностью.
И в самом дальнем углу правого нижнего ящика, под стопкой чистых бланков с гербом усадьбы, его пальцы нащупали что-то мягкое, потрёпанное. Что-то, что явно не вписывалось в этот безупречный порядок.
Небольшая записная книжка в чёрном кожаном переплёте, потёртом по углам до серой ткани. Толщиной в палец. Она не походила на ежедневник миллионера – ни золотого тиснения, ни фирменного логотипа. Простая, аскетичная, купленная когда-то в обычном канцелярском магазине. Такие вели студенты в девяностых. Такие же лежали в рюкзаках тех, кто торговал у метро «Спортивная» перепечатанными диссидентскими книжками или только что появившимися в открытой продаже каталогами западных аукционов.
Строгов открыл её, и пыль времени тонкой струйкой вырвалась в луч света от лампы. Запах старых чернил, дешёвой бумаги и чего-то ещё – тревоги, запертой между страниц на тридцать лет.
Страницы были исписаны быстрым, нервным, наклонным почерком, местами – колонками цифр. Цены. Но не сегодняшние, а те, дикие, первых лет: «$5000 за икону „Спас Ярое Око“ – смешно! На Западе дадут вдесятеро!», «Л.К. принёс „Троицу“ ветковскую – состояние аховое, но, если отреставрировать…».
Пометки о покупках и продажах с инициалами «Л.К.».
Но ближе к середине, примерно с 1995—96 годов, записи стали иного рода. Не деловыми. Личными. Обрывистыми, как удары камертона по стеклу.
«Катя – жена, – сообразил Строгов. – Екатерина, мать Тани. А «та»? Кто «та»?
Леонид Феликсович. Он что-то уничтожил? Или спрятал? И боится не полиции, а кого-то другого?
Кто требовал? Партнёры? Шантажисты? Или… наследники «той», что в дыму?
И последняя запись, датированная вчерашним числом, чернила чуть расплылись, будто автор торопился или рука дрожала:
«Вернуть», – шепотом повторил про себя Строгов, и слово это прозвучало в тишине кабинета, как эхо.
Вернуть что? Иконы? Деньги? Землю? Честь?
«К.» – почти наверняка, Керн. Старый друг, соучастник, антиквар и реставратор. Они вместе что-то утаили, закопали, и это «что-то» теперь требовало искупления. И Борецкий, судя по всему, собрался это раскрыть. Вывести на свет. Сказать всем – жене, дочери, партнёрам, миру – правду. Искупить грех публичным покаянием.
Это и стало детонатором. Кто-то очень не хотел, чтобы призраки заговорили. Кому эта правда была страшнее убийства.
Он перелистнул ещё несколько пожелтевших страниц, и почти в самом конце, на чистом листе, его взгляд зацепился не за текст. Там была нарисована от руки… нотная строка. Всего два такта. Небрежно, карандашом, который потом попытались стереть, но контуры остались, будто Борецкий пытался что-то записать по памяти, вытащить из глубин забытья. Мелодию, которая не давала покоя.
Строгов, чей мозг с детства читал ноты быстрее и легче, чем буквы, мгновенно, беззвучно пропел мелодию внутри себя. Простая, почти наивная последовательность: до-соль-до-ля-соль-фа.
Ничего гениального, никаких сложных гармоний. Детская считалочка. Но…
Знакомая.
Где-то он её слышал. Не в концертных залах консерватории, не в строгих классах по сольфеджио. Глубже. В детстве? На деревенской улице? В бормотании старухи у колодца, полощущей бельё в реке?
Он аккуратно, по линии сгиба, вырвал листок и положил в свой кожаный блокнот, на чистую страницу, как помечают важную тему в партитуре. Потом продолжил осмотр, опустившись на колени, вожделея найти то, что не нашли другие. То, что могло упасть, закатиться, остаться незамеченным в спешке или панике.
И нашёл.
В щели между толстым ковром и темным плинтусом, под самым столом, блеснуло что-то стеклянное, поймав отсвет лампы. Маленькая, почти круглая линза от очков. Треснутая лучиками от центра, как паутина.
Он поднял её пинцетом. Линза была толстой, с сильной диоптрией, вероятно, для коррекции близорукости или возрастной дальнозоркости. Оптика для работы с мельчайшими деталями.
«Кто? – мгновенно пронеслось в голове. – Анна? Нет, у неё зрение идеальное, это видно по тому, как она смотрит – прямо, без прищура. Воронцов? Тоже нет. Полянская? Она пользуется лорнеткой, для эффекта. Таня? Молода, в очках не нуждается. Евгений? Зрение, кажется, тоже в порядке…»
Но он вспомнил сгорбленную фигуру Леонида Феликсовича Керна, его привычку щуриться, когда смотрел вдаль, и массивную, старомодную оправу, съехавшую на кончик носа во время допроса. У реставратора, часами корпящего над микротрещинами на левкасе, над сеткой кракелюр на лаках старых мастеров, должны были быть именно такие, сильные очки. Без них он как без рук. Как музыкант без слуха.
Значит, Керн был в кабинете
«Потому что знал, что они здесь, – понял Строгов. – И боялся, что их найдут. Потому что они помечают его присутствие в неположенное время.»
В этот момент в дверь постучали, прервав ход его мыслей. Вошла та самая участковая, Лидия (он уже запомнил её имя, её бледное, сосредоточенное лицо). Её глаза, обычно ясные, сейчас были красными от усталости, но в них горел азарт охотника, нашедшего след.
– Товарищ подполковник, предварительный анализ с мобильных и изъятых ноутбуков. – Она протянула распечатки. – У жены, Анны Лазаревны, – обширная переписка с Воронцовым. Очень… откровенная, – она слегка покраснела, не от стыда, а от напряжения. – Не только любовного характера. Они планировали уехать в Италию, как только она получит наследство и продаст «ненужные активы». Сроки обсуждали – «после нового сезона». То есть – вот сейчас, в ближайшие месяцы.
«Мотив, – холодно отметил про себя Строгов. – Сильный, но… слишком очевидный. И слишком шумный. Любовники, планирующие побег, обычно не оставляют таких следов. Если только они не уверены в своей безнаказанности. Или… если это подстава.»
– У галеристки, Полянской, – вся переписка с тем самым фондом «Перб» и лично с неким Шмидтом, – продолжила Лидия. – Они действительно давили на Борецкого, угрожали арбитражем за срыв предварительного соглашения о продаже «всего собрания икон XVI – XVII вв.». Тон жесткий, почти шантажистский. Полянская между ними – как буфер. И как… поджигатель. Она настраивала стороны друг против друга, чтобы выжать максимальную комиссию.
– А Шмидт? Что о нём?
– Мало. Электронная почта на сервере в Берне. Номер телефона, который уже не активен. Но в переписке есть интересная деталь. Шмидт постоянно ссылается на «волю принципала». И в одном письме, почти случайно, обронен фрагмент: «Принципал просил передать, что мелодия из прошлого всё ещё звучит в его ушах». И приписка: «Он хочет завершить симфонию».
Строгов почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Мелодия. Симфония. Слова, которые уже звучали сегодня – в его голове, в этой комнате.
– А ещё… – Лидия сделала паузу для значимости. – Мы проверили помощника. Евгений Львович. Трудовая книжка оформлена на фамилию Смирнов, но по базе паспортного стола… Настоящая фамилия – Волков. Евгений Владимирович Волков. Паспортные данные совпадают, фамилию сменил по заявлению шесть лет назад. Основание – «желание носить фамилию матери».
Волков. Фамилия ничего не говорила Строгову прямо сейчас. Но такая смена – всегда красный флаг. Не просто желание носить фамилию матери. За этим стоит что-то большее. Прятался? Бежал от прошлого? Или… готовился к чему-то, создавая новую легенду? Чистый лист, на котором можно написать любую роль?
– Хорошо, – сказал он, и его голос прозвучал странно глухо в тишине кабинета. – Сигнализация, камеры?
– Как и говорили свидетели. Никакой электроники, кроме бытовой. Хозяин не доверял цифровым системам, боялся утечек. Только механические замки, хорошие, английские. – Лидия сделала паузу, и в её глазах вспыхнуло что-то вроде профессиональной гордости. – Но, на двери в зимний сад, со стороны внутреннего двора, – свежие царапины на краске и на металле ригеля. Кто-то пытался аккуратно поддеть её снаружи тонким, прочным предметом. Похоже на работу фомки или монтировки, но… аккуратно. Неудачно. Замок остался цел.
Значит, мог быть и внешний доступ. Или же это была инсценировка, чтобы запутать следствие, навести на мысль о грабителе со стороны. Слишком уж вовремя – царапины свежие, а сигнализации нет. Удобно. Слишком удобно.