Михаил Смолин – Тайны Русской Империи (страница 24)

Характерным примером предпочтительной жертвенной любви может служить воинская служба, да и сама война. Как воинская служба, так и война не есть что-либо запрещенное христианством. Не лишним будет сказать, что церковный собор в Арле, в 314 году анафематствовал всякого отказывавшегося от военной службы и прикрывавшегося при этом христианским исповеданием. Христианству вообще свойственно глубокое различение вынужденного убийства на поле брани, при защите ближних и убийства из личных корыстных побуждений. Св. Афанасий Александрийский в своем послании к монаху Аммуну, писал, что: «великих почестей сподобляются доблестные в брани, и им воздвигаются столпы, возвещающие превосходные их деяния. Таким образом, одно и тоже, смотря по времени и в некоторых обстоятельствах, непозволительно, а в других обстоятельствах и благовременно, и допускается, и позволяется» (Книга правил). Так же и Св. Василий Великий свидетельствует, что и другие Отцы Церкви не вменяли убиения на брани за убийство (13 правило Св. Василия Великого).

«Заповедью о любви ко врагам, – пишет известный православный богослов, профессор А.Ф. Гусев, – безусловно не отвергается война. Эта заповедь только тогда исключала бы войну во всех случаях, если бы она устраняла любовь к неврагам нашим и в частности к нашим соотечественникам. На самом деле этого нет. Питать любовь только ко врагам или питать к ним предпочтительную любовь Христос не только нигде не заповедует в Евангелии, но и не мог заповедать. Напротив, мы знаем, что Он освятил и узаконил собственным примером преимущественную любовь к людям, наиболее тесно связанным с нами узами кровного и духовного родства. В известной первосвященнической Своей молитве Спаситель прямо говорит, что Он молится об учениках Своих и о верующих в Него, но не о всем мире (Иоан. 17, 9 и 20), в котором есть закоренелые враги истины и добра»116[1].

Само Евангелие дает положительные примеры подтверждающие наше положение. Так Предтеча Спасителя, Иоанн Креститель пришедшим к нему воинам, на вопрос «что им делать?» (Лук. 3, 14), говорит: «никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованием» (Лук. 3, 12-13), дав тем самым им положительную «профессиональную» заповедь. А ведь воины действительно спрашивали, как им жить, в своей профессии! И Иоанн Креститель не запретил их службу, не назвал ее богопротивной, как это сделал в последствии Лев Толстой и другие пацифисты. Значит христианство не отвергает воинскую службу, которая безусловно является ярким примером преимущественной любви к своему народу, вплоть до отдания за него своей жизни.

Русская история знает не мало величайших христианских подвигов отдания своей жизни за други своя. Интересен в связи с этим известный призыв Владимира Мономаха к удельным князьям, перед походом на половцев, в котором он говорит так: «Вы жалеете людей, а не думаете о том, что вот придет весна, выедет смерд (крестьянин) в поле с конем пахать землю. Приедет половчанин, крестьянина убьет, коня уведет. Потом наедут половцы большой толпой, перебьют всех крестьян, заберут их жен с детьми в полон, угонят скот, а село выжгут. Что же вы в этом-то людей не жалеете? Я жалею их, а потому и зову вас на половцев»117[1].

Таким образом защита своих ближних от вражеских нападений законна для христианства. Средства же и способы защиты ближних своих зависят от средств и способов употребляемых нападающими. Если нападающие убивают или покушаются на убийство, то убийство врагов становится совершенно неизбежным для обороняющихся. При чем совершенно необязательно, что обороняющийся непременно свирепеет и жаждет «упиться кровью» своего врага, им могут двигать совершенно другие, христианские чувства.

«Восставать, – убеждает всех непротивленцев злу, профессор А.Ф. Гусев, – против нашей решимости силою обуздать врагов отечества совсем не следует же ни во имя христианского всепрощения, ни во имя христианского братства. Во-первых, мы уже знаем, что снисходительность должна иметь свои пределы, чтобы не переходить в преступное попустительство зла и в преступное же покровительство ему. Во-вторых, прощать мы обязаны лишь личному своему врагу. Народ же, вредящий благосостоянию наших соотечественников и даже умерщвляющий их, или тоже самое совершающий по отношению к другому какому либо народу, вовсе не есть наш личный враг. Прощать ему мы не имеем ни права, ни оснований. Именно братское то чувство к нашим страдающим соотечественникам или к чужому угнетаемому народу и должно побуждать нас к тому, чтобы защитить и охранить бедствующих собратьев от разного рода Каинов, хотя бы нам самим пришлось не только потерять из-за этого все наше имущество и быть искалеченными, но и лишиться жизни в неизбежной кровавой схватке с упорным и жестоким врагом. Вот какую обязанность налагает на нас христианство своим учением о братстве людей»118[1]…

Самобытность идеала русского Самодержавия и подражательность идеи республики. Великий спор и сегодня ведущийся о России – это спор о ее самобытности. Спор этот ведется о реальности и возможности для нашего Отечества самобытного исторического пути, самобытного мировоззрения, самобытного устройства государственности, самобытных психологических национальных особенностей. Вот уже несколько веков русская публицистика борется за принцип самобытности России, как религиозно-политического мира, отстаивая его реальность и существо перед лицом отрицающих за нашим Отечеством самостоятельной значимости, в череде человеческих цивилизаций.

Самой удивительной составляющей этого процесса было почти абсолютное неучастие в нем академической юридической мысли, которая выказала крайнюю тенденциозность в отношении изучения принципа Самодержавия. Вместо тщательного и глубокого изучения этого самобытного русского принципа государственной власти, правоведы всячески избегали юридического исследования этого термина, не останавливая свое внимание на его национально-правовой уникальности.

В чем же состоит особенность Самодержавной власти?

Одну из ее базовых особенностей подметил, юрист Николай Алексеевич Захаров. «С одной стороны, – писал он, – ее можно понимать как основное свойство нашей верховной объединенной государственной власти, а с другой – как власть непосредственного волеизъявления, установленную в общих своих чертах в Основных Законах и неограниченную в этой сфере применения или вовсе не упоминаемую, но могущую проявить себя в экстраординарную минуту жизни государства»119[1].

Как власть «непосредственного волеизъявления» Самодержавие не может быть подвергнуто точному юридическому определению, четкому конституциированию. Мы можем дать лишь описательную характеристику Самодержавной власти, которая есть власть «учредительная, умеряющая, последнего решения и внешнего индивидуального олицетворения государственной воли»120[1].

Так же о Самодержавной власти можно сказать, что она власть стоящая выше всех частных интересов и потому есть власть социально нейтральная, уравновешивающая разнонаправленные стремления общества. А потому необходимой для нее сущностью есть действие по особому надправному властвованию или «царской прерогативе», как ее называл Л.А. Тихомиров. Это особое, чрезвычайное и непосредственное волеизъявление в области верховного государственного управления есть одновременно самобытнейшая и наиважнейшая функция Самодержавия. Оно, как властный институт, в лице своего носителя, Государя, прежде всего лично ответственно за выход из чрезвычайных ситуаций в которые попадает государственность и которые никак не могут быть предусмотрены обычным законодательством рассчитанным на результативное функционирование только в режиме стабильного и устойчивого общества. Для любого государства активно участвующего в мировой жизнедеятельности, периоды, в которые требуется прибегание к верховному чрезвычайному управлению, неизбежно прямопропорционально той активной мировой роли которую это государство играет.

Такое чрезвычайное действование по «царской прерогативе», отнюдь не заменяет собою течение государственных дел в порядке обычного законодательства, но лишь создает особый путь для Верховной Власти в чрезвычайных исторических обстоятельствах для государства.

Право в государстве отвечает за поддержание среднего уровня следования в обществе таким понятиям как добро, правда, справедливость, закономерность, в том их понимании какое сложилось в этом обществе. В ситуации же когда государство подвергается неординарному давлению на принципы его общежития или когда решается даже вопрос о его существовании как человеческого сообщества, Верховная Власть не может результативно отстаивать целостность государства не мобилизуя дополнительных своих властных возможностей для возвращения устойчивости подвергающему чрезвычайной опасности обществу. В эти моменты Верховная Власть как бы возвращается к моменту рождения государства, когда Верховная Власть непосредственно отвлекалась на все происходящее с обществом, лично неся все заботы по управлению нарождающегося государства. Никакие отношения в государстве, ни общественные, ни семейные, ни профессионально-сословные, ни личные не избегают в такие периоды усиленного надзора Верховной Власти. Власть не может быть тем, чем она бывает в обычные периода существования государства, когда она есть лишь сила направляющая и контролирующая. Почему собственно и обычное, не чрезвычайное законодательство в такие моменты не соответствует задаче сохранения как жизнедеятельности государства, так и поддержания нравственной законности общежития.