Михаил Смирнов – Судьбы людские (страница 9)

Шурка вздрогнул, когда ему ткнули в бок и стали совать стопку с самогонкой.

– Не буду, – сквозь зубы процедил Шурка. – Не уважаю самогонку.

Да, он мог бы достать ещё бутылку и ещё одну, а что же отцу-то принесёт. Чем его угостит, когда из бани вернутся? Нет, не жалко было. Он не мог пустым домой прийти. Всё же в гости приехал. Всё же из города прикатил. А в городе, что ни говори, другая жизнь. Куда намного лучше деревенской, да и денег побольше получает, чем они – родители. И вообще, у него жизнь удалась. Пусть смотрят и завидуют. Господи, как же он соскучился по деревне. По деревне и по отцу с матерью.

– Я пошёл домой, – сказал он и поправил шляпу, ткнул пальцем в тёмные очки и шагнул к калитке. – Давно не был. Мои, наверное, заждались. И работа накопилась, пока меня не было. Нужно помочь.

– Ну, если не хочешь выпить… – протянул Петька Нечаев и почесал волосатую грудь. – Мы одни уговорим пузырёк, да, Киря? – И тут же опять к Шурке: – Твой батя крышу латает. Прохудилась. А ты, Антоха, когда обратно собираешься?

– Завтра уеду, – чуть приостановившись, сказал Шурка. – Работа ждёт. Мне нельзя подводить людей. Иначе всё производство встанет. Незаменимый человек, так сказать. Как-никак, считаюсь самым главным специалистом по древесине.

Сказал и направился по тропинке.

– Трепло, – вслед буркнул Кирилл и подставил стопку. – Наливай, а то выдохнется.

– А мне кажется, что не врёт, – засомневавшись, забасил Петька Нечаев. – Глянь, какой серьёзный. Даже ни разу не улыбнулся. И в шляпе, и с галстуком. Как пить дать – начальник, язви его в душу. В люди вышел. Ну, Киря, вздрогнем…

Он опрокинул стопку и весь съёжился, замотал головой и поморщился. Ох, крепка!

А Шурка неторопливо шёл по деревне. Он смотрел по сторонам, приподнимал шляпу, здороваясь с соседями. Одни узнавали его, а другие не признавали и сидели, всё гадали, кто же это приехал. А он степенно шагал, и в душе была радость. Глядел по сторонам и радовался каждому дому, каждому встречному человеку, и даже чёрной лохматой собаке, которая мимо него пробежала и не гавкнула. За своего приняла, а может, и признала. Хоть Шурка живёт в городе, где, как казалось, жизнь лучше, а всё-таки в душе остался деревенским. Он шагал и старался не думать, что завтра вернётся в город и опять начнётся эта проклятущая жизнь, от которой он сбежал. Сбежал всего лишь на два дня, но и этого было достаточно, чтобы в его душе появилась искренняя и большая радость, потому что Шурка приехал не в гости, он вернулся домой, где всегда его ждут. Всего два свободных дня, вроде бы так мало, но в то же время – это целая вечность.

Горечь полынная

Глухая ночь. Город спит. Пустынные осенние улицы. Уж который день летит мелкая морось, скрывая редкие тусклые фонари в туманной дымке. И свет этих фонарей не достигал земли. Словно светящиеся шары повисли в воздухе. Слышны редкие шаги по ночным улицам. Одни торопятся, словно чего-то опасаются, а другие ничего не боятся и шагают вразвалочку, как хозяева ночных улиц. Новая жизнь и новые порядки. Одним в радость, а другим…

Геннадий Мурашов стоял в дверях подъезда. Поежился. Холодно. Запахнул куртку. Натянул кепку на глаза. Руки в карманы и скукожился, пытаясь спрятаться в поднятом воротнике. Порыв холодного ветра и тут же зазнобило. За порогом промозглость. Сейчас бы дома сидеть с кружкой горячего чая или лежать под теплым одеялом, включить транзистор, пусть потихонечку бормочет, и слушать, как шипит осенняя морось за окном, а вместо этого, он стоит в подъезде, словно щенок бездомный, который забился в угол и потихонечку поскуливает, не решаясь выйти на улицу.

Геннадий засиделся в гостях. Честно сказать, не хотелось уходить, и тянул время. Не было желания возвращаться по мерзкой погоде в холодную холостяцкую квартиру, где и поговорить-то не с кем, разве что какой сосед забежит на минутку и все на этом.

Геннадий пришел в гости к старому знакомому. На кухне устроились, чтобы не мешать супруге смотреть сериал. Высокий и нескладный Геннадий заглянул в зал, поздоровался с ней, прошел на кухню, сунулся в угол и уселся на табуретку возле стола. Вытянул худые ноги в промокших носках. Серый свитер в затяжках и катышках, все равно под курткой не видно, воротник растянулся, из-под него зеленая рубашка виднеется. Худая тонкая шея и крупный кадык. Вытянутое худое лицо. Недельная щетина. Унылый крючковатый нос навис над тонкими губами. Хмурый недовольный взгляд из-под густых бровей. Давно нестриженая и немытая шевелюра на голове. И немного оттопыренные уши. Прядки волос свисают на воротник. В мосластых руках зажата шахматная фигура. Он смотрел на шахматную доску и думал. Делал ход и потирал руки, а потом тянулся к бокалу с чаем. Глоток-другой и снова взгляд на шахматную доску. Хорошо было в гостях. И не хотелось уходить. С давним знакомым, Николаем Носковым, играли в шахматы и разговаривали за жизнь. Вроде все уж было переговорено за долгие годы знакомства, но темы всегда находились. И сейчас прошлое вспоминали. Геннадий рассказывал, как жил в деревне, как с пацанами шкодничал. И не заметил, как время пролетело. Радовался, хоть наговорился вдоволь. Но в то же время, как представит, что тащиться через весь город, да еще в ночное время, и сразу настроение портилось. Но храбрился. Мол, доберусь. Раньше через весь город ходил по кварталам и ничего не боялся и сейчас добегу. Да кому я нужен? В такую непогодь хулиганье дома сидит. И что с меня взять, кроме анализов, да и те с глистами? Ну и все в таком же духе…

– Ну, смотри, – позевывая и почесывая живот, закартавил невысокий Николай Носков в линялой майке неопределенного цвета и растянутых трико, которые то и дело поддергивал. – А то бы еще партеечку сыграли, потом спать завалился на раскладушке на кухне. Конечно, это не родной диван, но все же лучше, чем шагать по ночному городу. Бр-р!

И передернул плечами.

– Правда, Ген, оставайся, – сказала супруга Николая, поправляя фланелевый теплый халат, и, прикрывая рот ладошкой, украдкой зевнула. – Что в такую мерзкую погоду идти – не понимаю… Переночевал бы, утром позавтракал и пошел бы домой. А так…

Она пожала плечами.

– Спасибо, друзья мои, но пойду, – запахнул куртку Геннадий и взялся за дверную ручку. – Если решил, значит, так тому и быть.

И вышел на лестничную площадку и затопал по лестнице.

А теперь стоял в подъезде и не решался выйти на улицу, прислушиваясь к шороху осенней мороси и ночным звукам, и жалел, что не остался с ночевьем. Не осеннего дождя боялся, а ночного города…

Осень на дворе. Тьма в окнах и за окнами. Новая жизнь приучила к этому. Экономия должна быть экономной. За окном редкие тусклые фонари горят – этого вполне хватит, чтобы ложку мимо рта не пронести, кто захочет ночью поесть. Смешно сказать – ночью жрать. Здесь у многих головы болят, как прожить на нынешние зарплаты, которые месяцами задерживают. В магазинах глаза разбегаются от всевозможного товара. Кажется, всё бы купил, но взглянешь на ценники и дурно становится. Это же кто такие зарплаты получает, чтобы в наших магазинах отовариваться…

Геннадий Мурашов вздохнул. Пешком шагать в такую мерзопакостную погоду на окраину города – это геройский поступок. Он не герой и жизнь одна, и одежда старенькая, и сам уж не такой прыткий, чтобы отмахаться от хулиганов или сбежать, и осенняя промозглая погода, и… И этих «и» было очень много. Но в то же время подмывало, что нужно шагать домой. В гостях хорошо, а дома спится лучше, хотя его никто не ждет. Эх, жизнь жизня – горечь полынная!..

Геннадий вспомнил бывшую супругу, как она обрадовалась перестройке. Одним горе, а для других – радость. Валька при советской власти не хотела работать на эту самую власть. Он уж сколько раз винил себя, что не нужно было ей потакать, а стукнуть кулаком по столу и отправить ее на фабрику, если так хочется заниматься шитьем. А он пожалел ее – маленькую и худенькую, как она будет пахать на этой фабрике. Думал, после замужества пройдет эта дурь. А спохватился, уже поздно было. Она слушать не хотела его. Устроилась сторожем в небольшую конторку. Главное, что запись в трудовой книжке была, а сама шмотки на заказ шила, а по выходным уезжала в соседний город и торговала на рынке. А бывало, к ним приходил неприметный мужичок, который забирал готовый товар и тут же выкладывал денежки за него. И Валька, едва закрывалась дверь за мужиком, раскладывала деньги на столе и принималась хвастаться, что не он, а она в доме мужик и главный добытчик. Это она кормит его и содержит – тоже. И шмотки на нем куплены на ее деньги, и спасибо сказал бы, что терпит его, а не выгоняет, как другие сделали, и… И этих «и» было несчитано. И все в ее пользу…

– А как же моя зарплата? – возмущался Геннадий. – Между прочим, у меня шестой разряд слесаря и руки золотые, как говорят, и моя зарплата одна из самых высоких на заводе, а доплаты за рацпредложения, а дежурства в выходные – это не считаешь? Раньше хвасталась подругам, что я много зарабатываю, а теперь оказывается, что я нахлебник. Знаешь, Валька, не нравится, тогда ищи другого, а попрекать меня не нужно.

– Твоих копеек не хватит даже мне на пудры и помады, – пренебрежительно отмахивалась Валька. – Раз в полгода дадут копейки, чтобы с голоду не подохли, и живи как хочешь. А жрать просишь каждый день. Даже три раза в день, да еще повкуснее. И куришь через каждые пять минут. Не напасешься! А сам не думаешь, на какие шиши тебя кормлю, пою и одеваю. Молчал бы уж – добытчик! Тоже мне – мужик!..