Михаил Смирнов – Судьбы людские (страница 11)

И уехал в город после восьмилетки. Радовался, что вырвался на свободу. И молчал в училище, если расспрашивали про семью, всех называл, а про Ваньку, что больной, ни словечка не говорил. Деревни хватило, где дружки обзывали его полудурком из-за братишки. И поэтому отмалчивался, если о нем спрашивали.

Домой приходилось ездить, пока учился. Хоть на полном довольствии, как говорили в училище, а денежки никому не помешали. И катался в деревню. Правда, приходилось помогать. Приедет, а Ванька стоит рядом, улыбается и радуется, что он приехал, и гладит его по плечу, а сам что-то пытается рассказать, да не получается. А Геннадий отдергивался. Неприятно смотреть на приоткрытый рот и слюну, что собиралась в уголке, а потом медленно сползала по подбородку.

И своей будущей жене не рассказывал про Ваньку. И все было хорошо, пока с Валькой не приехал в деревню, чтобы познакомить с родителями. Валентина руками и ногами замахала, когда увидела Ваньку. На дух не нужна такая родня. Ты хочешь, чтобы наши дети родились умственно отсталыми? Забудь, Геночка! Детей у нас не будет. И вообще, к твоей родне ездить не буду. И все, как отрезала!

Геннадий расстраивался, что у них не было детей. Все же наследники, но супруга была против. Не дай бог, чтобы такой же Ванька появился в семье. Сам же не захочешь воспитывать. У них гены плохие, если дурачок родился. А значит, и у них может появиться, как врачи объяснили. Не хочу, и все тут! Геннадий первые годы расстраивался, а потом привык. Может, и к лучшему, что детей не было.

Геннадий налил в бокал чай. Заварка старая. Так, чуточку подкрасила и все на этом. Сунулся было в сахарницу, но вспомнил, сахар закончился. И конфеток нет. Хотя есть одна, он нашарил в шкафу. Обертка прилипла, что не отдерешь. А сладкого хотелось. Он долго скрябал по конфетке, сдирая обертку. А потом психанул. И так сойдет. Отгрыз половинку и зачмокал, катая ее во рту. Вкуснотища какая!

Конечно, можно было бы съездить в деревню, в которой уж давненько не был. Глядишь, продуктами бы разжился. Но был в обиде на отца. Матери уж давно не было. Прислали телеграмму, что она болеет и просит, чтобы он приехал. А Геннадий махнул рукой. Мать всю жизнь болела. То одно мозжит, то другое болит, то там свербит… И все лечилась травками да настоями. И сейчас Геннадий думал, похандрит старуха и опять будет бегать. А она возьми да помри. Не поверил, когда телеграмму прочитал. Едва успел на похороны. Уж ко двору вынесли, когда он появился. Сунул пакеты с продуктами старухам, сам остался. С мужиками покурил. С отцом поговорил. Правда, отец молчал. Всё на мать смотрел да Ваньку прижимал к себе. А тот уж взрослый несмышленыш не понимал, что произошло. Здоровый мужик, а ум словно у ребенка. Улыбка глуповатая на широком, словно блин, лице, слюна на подбородке, а взгляд мутный и все старается его удержать на Геннадии. Обрадовался брату. А Геннадий делал вид, что не видит его. Потоптался возле гробика. Мать маленькая. Она и так была небольшой, а тут словно усохла. Личико с кулачок. Морщинки разгладились. Лишь возле глаз две виднеются. Того и гляди заплачет. Губы впавшие, нос восковый заострился. И платок по самые брови. Руки тонкие на груди и иконка в них. Казалось, плакать должен Геннадий. Головой биться и каяться, что забыл деревню и родителей – тоже. А он стоял, и было чувство, будто на чужие похороны попал, а не мать провожал в последний путь…

И после похорон, когда все сидели за столом и поминали, он выпил одну, затем другую рюмку, слушал, что говорили соседи, а за душу не брало, словно о чужом человеке шла речь. Он закрутил головой. Взял стакан. Налил. Выпил. Потом поднялся и вышел на крыльцо. Долго стоял и курил. Выходили мужики. Здоровались с ним, а он многих не помнил. Отец появился на крыльце. Закурил. А сам нет-нет, украдкой вытрет глаза, словно соринка попала. И взгляд в землю. Потом ушел. Ни слова не сказал сыну. Геннадий пожал плечами. Он не знал, о чем говорить. Да и нужны ли будут его слова – соболезную, сочувствую, ты держись…

Уже после поминок, когда все разошлись, они остались втроем в доме. Отец сидел возле кровати матери. Взглянет на нее, проведет рукой по подушке, словно погладит, и молчит. Ванька шмыгал носом. Посмотрит на Геннадия и улыбается, а у самого слюна на подбородке. Радуется, брат приехал. Он всему радовался в жизни. В этой жизни, в которой был. И не понимал, почему люди плачут. И готов был жалеть всех и делиться своей радостью с каждым, да не всякий подпускал его…

Геннадий не мог объяснить, почему его не тронула смерть матери. Наверное, рано оторвался от семьи и редко бывал в последние годы. Честно сказать, желания не было. Ладно, помочь по хозяйству. Но мать постоянно напоминала ему, с кем останется Ванька, если с ними что-нибудь случится. И это раздражало…

Он не остался на девять дней. Сослался на занятость. Работы много. План неподъемный, а выполнять придется. И уехал. Уехал, даже не поговорив с отцом, который до утра просидел возле кровати. Даже не поддержал его. Да о чем говорить, просто не посидел рядышком и не сказал, мол, ты держись, отец, все наладится. А уж про Ваньку и говорить нечего. Даже не взглянул, когда захлопнул калитку, а Иван навалился на забор, махал рукой и долго смотрел ему вслед. И не дождался, когда брат оглянется…

Геннадий давно оторвался от деревни, хотя родители хотели, чтобы он после учебы вернулся в родной дом. Многие его дружки возвращались. Поживут два-три года, хлебнут эту яркую городскую жизнь с ее разноцветными витринами, барами и ресторанами, с почти доступными девчонками, как им казалось, все испробуют на вкус, а потом манатки в сумку и уезжают в родную деревню, которая находится за тридевять земель. Вернется и нарадоваться не может. А Геннадий не мог понять этого. Ну чему радоваться – непролазной грязи или горам навоза, который скопился и его нужно вывозить, а может, сенокосу, на котором пластаешься, ни днем ни ночью покоя нет, а потом его еще нужно в омет сложить, да не в один, зимы долгие, а животины пожрать горазды. Ну в чем радость-то? Геннадий не понимал, а может, просто хотелось легкой и сладкой жизни…

Геннадий не отказывался, когда из деревни привозили картошку и всякие овощи на зиму. В основном отец приезжал на колхозной машине. Разгрузят. Зайдут в дом, но батя старался не задерживаться, а Геннадий не удерживал. Редкий раз перекусят, чай попьют и батя заторопится в обратную дорогу. Там же мать одна осталась и Ванечка. За ним присмотр нужен. И уезжал… А бывало, Геннадий сам договаривался с машиной и по осени ездил за картошкой. А морозы ударяли, уже привозил гусей да уток, курей да половину свинки. Зима долгая, всё уйдет. И тоже никогда не задерживался. Занят. Это только кажется, что в городе жизнь легкая, а на деле наоборот. С утра и до ночи приходится пахать, как пчелке, чтобы нормально жилось. И подавался к выходу, но говорил, звоните, если что, я приеду…

Геннадий мотнул головой. Взглянул на темное окно. Прислушался. На улице моросит. Осенние дожди долгие. Как зарядят и не остановятся. Отопление еще не скоро дадут. Он передернул плечами. Зябко! Отхлебнул из бокала. Чай остыл, а разогревать не хотелось. Что-то деревня вспомнилась. К чему бы это, а? Он нахмурился. После похорон матери, всего лишь один раз съездил и все на этом. Времени не было, да и желания – тоже. Отец молчком будет сидеть, а Ванька – этот убогий, глаз с него не сведет и будет лыбиться, а на подбородке слюна. Тьфу, аж чай расхотелось пить!

Геннадий чертыхнулся. Потом напрягся и сделал стойку, когда за окном раздался истошный крик. Наверное, он не один, кто прилип к окну, пытаясь в осенней ночной тьме рассмотреть, что происходит. Окраина города – это особый район, где по одну сторону дороги стоят жилые дома, а по другую тянутся старые выработки, больше смахивающие на болота, где летом вовсю квакают лягушки, не давая уснуть, а зимой покрываются льдом, но шагни и провалишься. Опасное место! А за выработками тянулся густой лес, где легко можно заблудиться. И тонули на выработках, и терялись в лесу…

Да уж, город – это не деревня. В деревне, наверное, до сих пор в социализме живут и в ус не дуют. Плевали они на перестройку, на эти бизнесы и стрелки. У них своя жизнь. А Ваньке вообще наплевать, что вокруг него происходит. У него свой мир. И взгляд на этот мир тоже свой. Наверное, для него всё в розовом цвете, если с малых лет ходит и всем улыбается, а Геннадия увидит, ни на шаг не отстанет, словно хвостик за ним будет таскаться…

Геннадий чертыхнулся. Опять деревня и снова Ванька перед ним. К чему бы это, а? Он закрутил головой. Зевнул. Потянулся. И завалился спать. Что караулить возле окна, если и так было понятно, что делается на улице. Телевизор включишь – то же самое. Криминальные разборки, воровство, грабеж и прочие похожие дела, будто вся страна разделилась на два лагеря – одни грабят и убивают, других грабят и убивают. А где же оно – светлое будущее?

Геннадий закрутился на продавленном диване.

– Уйди от меня, – забормотал он и отмахнулся. – Ванька, отстань, говорю! Что пристал как банный лист? Пшел отсюда!

Дрыгнул ногой и проснулся от грохота табуретки, по которой попал ногой. Чертыхнулся, с недоумением осматривая комнату, а в глазах все еще был братишка, который обнимал его, в глазах радость, что брат приехал, а слюни текли по подбородку. И Геннадий невольно дернул плечом, словно хотел скинуть его руку. И непроизвольно смахнул. Плечо сухое, а чувство, будто Ванька рядом с ним стоит.