Михаил Смирнов – Сказ тьмы. Корень зла (страница 2)
В ту ночь (если можно назвать ночью вечный, светлый час) многие не спали. Они лежали и слушали. Не убаюкивающий гул Стены, а тишину за горизонтом. И каждому чудилось, что в тишине этой теперь есть знакомый шёпот. Шёпот, который знает твоё имя. Знает твою самую глубокую, затаённую боль. И знает, какую маленькую, «простую» услугу может попросить в обмен на её исцеление.
Первая Осень была уже не за горами. А первое семя сомнения – чёрное и липкое - было уже посеяно. Не в землю. В память. И оно ждало своего часа, чтобы прорасти.
Утро, что не было утром
Плач был негромким, словно его давили подушкой. Но для пятилетних ушей, заточенных на малейший шорох в ночи, он звучал как раскат грома. Светка проснулась не от крика, а от этого странного, захлёбывающегося звука - не человека, а раненого зверька.
В комнате стояла непроглядная тьма. Не та, мягкая, в которой прячутся игрушки, а густая, тяжёлая, словно чёрная шерсть. Единственный источник света - жалкая, зелёная трещина под дверью в сени. Свет Стены. Когда-то, как рассказывала мама, он заливал всё вокруг ровным, тёплым сиянием, в котором можно было читать. Теперь это был свет больной гнилушки, свет утопленника, бледный и недобрый. Он не освещал, а лишь подчёркивал очертания теней, делая их зловещими.
Девочка сползла с койки. Деревянный пол обжег босые ступни ледяным холодом. Она потянулась к двери, и её пальцы коснулись не дерева, а чего-то влажного и липкого, сочащегося из щели. Она отдернула руку, но запах уже ударил в нос - медный, сладковатый, знакомый. Запах, когда папа резал курицу.
Писк за дверью стал громче. В нём слышались слова, но исковерканные, словно голос пролезал сквозь горло, полное иголок. Светка толкнула дверь. Свет от Стены, жалкий и предательский, упал в спальню родителей клином гнилого света. Отец сидел на краю кровати, сгорбившись. На его руках лежала мама. Её светлые волосы были тёмными, мокрыми, слипшимися. Лицо - куском лунного серого сыра в полумраке. Но глаза … Глаза отца. В них не было слёз. В них горели две крошечные красные точки, как тлеющие угли в пепле. Они светились своим, чужим, обратным светом, пожирая жалкие зелёные блики от Стены. Пол под ногами Светки был тёплым и скользким. Она посмотрела вниз. Темнота. Но мокрая. Липкая. Она сделала ещё шаг. Отец резко дёрнул головой. Его взгляд - эти два красных гвоздя - вонзился в неё. Губы зашевелились, пытаясь что-то выговорить, но из горла вырывался только тот же жалобный, безумный писк. Он обнял безжизненное тело матери сильнее, и Светка увидела, что его руки, его большие, тёплые руки, что качали её на коленях, теперь покрыты чёрными, жилистыми прожилками, словно корнями.
В углу комнаты, куда не добивался даже свет Стены, что-то пошевелилось. Не с шорохом, а с тихим, влажным звуком переливающейся плоти. И в этой глубине вспыхнули две узкие жёлтые щели - холодные, внимательные, бесстрастные. От них исходил не звук, а вибрация - низкий, на грани слышимости, удовлетворённый рык хищника, наблюдавшего за своей добычей. Светка не могла пошевелиться. Её взгляд прилип к лицу матери. И вдруг - веки матери дрогнули. Открылись. Глаза были пусты, стеклянны, мертвы. Но они сфокусировались на дочери. Бледные, холодные губы разомкнулись. И голос, который прозвучал, был не звуком. Он возник прямо внутри Светкиной головы. Тихий, ясный, без единой дрожи, как удар ледяной иглой в самое сердце сознания: «НЕ ОТПУСКАЙ.»
И в этот миг из-за спины, из тёмного провала сени, обхватило её. Не тьма. Тёплые, шершавые, живые руки. И голос, пробивающийся сквозь кошмар, как луч сквозь грозовую тучу: - Светик … Светланушка … родная моя, проснись. Вставай, помоги бабке завтрак собрать. Уже … утро.
Сознание вернулось не взрывом, а резким, чётким щелчком - как лезвие, встающее на место в ножнах. Ни вздоха, ни ахнувшего вдоха. Просто открылись глаза. В непроглядной тьме комнаты её зрачки ничего не уловили. Но она знала это место. Знавала каждый выступ глиняной стены, каждую щель в потолке. Здесь не было неожиданностей. Неожиданностью был только сон. Всегда один и тот же. По щекам текли тёплые, солёные струйки. Она не всхлипывала. Дыхание было ровным, почти беззвучным. Слёзы - это просто факт, как утренняя скованность в мышцах. Их невозможно было сдержать, и она давно перестала пытаться. В темноте Светлана различила, как склонилась над ней её бабушка, Велеслава. Она нежно держала внучку за плечо и что-то говорила: - Светик … Светланушка … родная моя, проснись. Вставай, помоги бабке завтрак собрать. Уже … утро.
Она не сказала «не плачь». Она молча подошла, и её шершавая, тёплая ладонь легла на лоб Светланы, смахнула мокрые пряди волос. Это прикосновение было языком, на котором они общались лучше всего.
– Утро, - тихо произнесла бабка, и в этом одном слове не было ни насмешки, ни надежды. Был просто констатация времени для дел. - Вода в кувшинах застоялась, протухлою отдаёт. Сбегай к ручью, светик, свежей нацеди. Да посмотри, не принесло ли что с ночи на очиститель.
Это была ложь. Вода в кувшинах была вчерашней, но пить её можно было. Очиститель бабка проверила сама на заре. Но им обеим была нужна эта игра. Бабке - чтобы дать внучке повод встать, отряхнуться, смыть слёзы движением. Светлане - чтобы принять эту соломинку, не теряя лица. Светлана кивнула в темноте. Голос не дрогнул, когда она ответила: - Сейчас, баб.
Никаких лишних слов. Бабка потрепала её по плечу и так же молча вышла, растворившись в тени сеней. Ритуал был завершён. Светлана села, вытерла лицо рукавом грубой рубахи. Слёзы уже высыхали, оставляя на коже стянутые солёные дорожки. Она не зажгла светильник - берегли жир. Вместо этого она несколько секунд сидела с закрытыми глазами, выстраивая в голове привычный маршрут: кровать - сундук - одежда - кувшины у двери - выход. Действие. Оно было лекарством. Когда она открыла глаза, то уже различала в густой тьме смутные очертания. Спала она не раздеваясь - так было теплее. Оставалось лишь натянуть потрёпанные понёвы и кожаную безрукавку, сгребённые со стула. Она сделала это быстро, механически. Два пузатых глиняных кувшина у двери были холодными и шершавыми на ощупь. Она взяла их, почувствовав привычную тяжесть в руках, и толкнула плечом массивную дверь, ведущую из их жилой берлоги наружу. И тогда её, наконец, окатило светом.
Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, конечным звуком. И Светлана замерла на секунду, давая глазам привыкнуть. Свет. Это было не то слово. То, что лилось с неба - вернее, с того места где должно было быть небо - нельзя было назвать светом. Это была серая безнадёжность, разлитая по миру. Как пепел, взвешенный в мутной воде. Как тусклое сияние гнилого пня в глухую ночь.
Стена. Она была везде. Не просто вдали - она заменяла собой горизонт, небо, всё. Гигантская, безразмерная, уходящая ввысь до слияния с серой мутью, она стояла в двухстах шагах от порога. Её поверхность, когда-то, должно быть, гладкая и сияющая, теперь была подобна старому, покрытому язвами щиту - испещрена тёмными прожилками, впадинами, шрамами. Она не излучала - она тлела тусклым, больным серебром, которого едва хватало, чтобы отличить землю от неба. Будто последние угли в очаге, растянутые на всю вселенную. Именно этим светом - светом гаснущего мира - и был залит их Край.
Светлана сделала первый шаг, и хрустнул подошвой не трава, а серая, ломкая пыль, покрытая редкими клочьями чего-то, что когда-то было мхом. Никакого ручья с весёлым журчанием. Никаких зелёных полян. Воздух был неподвижным, мёртвым и пах старой гарью, окисленным металлом и чем-то сладковато-гнилостным - запахом медленного разложения, длящегося веками.
Она знала дорогу. Не тропинкой - тропинки здесь не вытаптывались. А серией ориентиров в этом плоском, выцветшем аду. Первая веха: Кривое, мёртвое дерево, больше похожее на костяную руку, вцепившуюся в небо. Его кора давно осыпалась, обнажив белую, словно обглоданную, древесину. У его корней лежали три грубых камня, положенных в ряд, и на каждом - высечен обережный знак, теперь почти стёртый временем. Под этим деревом-стражем покоился прах первых Стражей, умерших на посту. Здесь лежали те, чьи имена ещё помнили по клятвам Ордена. Бабка говорила, что камней когда-то было два десятка. Вторая веха: Остов мельницы. Он мало напоминал строение - это был чёрный скелет из нескольких скособоченных балок, торчащих из земли, как рёбра павшего великана. Жернова, так и не водружённые на место, валялись рядом, наполовину вросшие в пыль. В безветрии в его прогнивших рёбрах иногда сам собой зарождался странный, гудящий стон, будто дух непостроенного дома всё ещё томился в своих костях.
Она шла, и её шаги поднимали облачка той самой серой пыли. Это была пыль самой Стены. Её крошечные, уже безжизненные частицы. Ими было пропитано всё. И вот, наконец, до неё донёсся звук. Не журчание. А тихое, жалобное бульканье, словно что-то тяжело дышало сквозь горло, полное грязи.
Ручей. Он змеился впереди, чёрной, маслянистой лентой. Его вода не отражала света Стены - она поглощала его, будучи гуще, темнее самой ночи. С берегов сочилась в него чёрная же жижа. Воздух над ним колыхался не от ветра, а от испарений - они пахли тухлыми яйцами и медью, щипали глаза. А рядом с этим мерзким потоком стояла конструкция. Главное дело их рук, помимо самой крепости. Очиститель. Никакого чуда здесь не было. Лишь упрямая воля к жизни, обёрнутая в кожу и камни. Два вкопанных столба, между ними - натянутая бычья шкура, на неё - слой крупных камней, потом мелкой гальки, потом песка, а сверху - комок давно посеревших, жёстких тряпок. Из-под этой груды, через прорванное в шкуре отверстие, сочилась тонкая струйка. Не прозрачная. Мутно-коричневая. Она капала в подставленный выдолбленный колод, откуда её можно было собирать.