Михаил Смирнов – Сказ тьмы. Корень зла (страница 1)
Михаил Смирнов
Сказ тьмы. Корень зла
Пролог: Первый Дозор
Стук топоров, крики и весёлые свисты разрезали неестественную тишину равнины. Мужики, плечом к плечу, строили новую деревню. Не по приказу князя или жреца - по собственной, твёрдой как камень воле. Они собрали семьи, погрузили на телеги весь свой скарб - от зерна до бабушкиных прялок - и ушли. Ушли оттуда. Сюда, где им пока ничего не было известно. Даже дорогу сюда они забыли почти сразу, как ступили на эту траву, будто память стирало само это место. Но каждый, кто заносил топор над первым вкопанным столбом, знал: без меня всё рухнет. Это был подвиг не ярости, а тихого, упрямого домостроя на краю света.
Они были последними. Теми, кто дал клятву пред Чёрным Престолом – стоять меж миром живых и вечной ночью. Орден Стражей Тьмы, что принял на себя тяготу быть щитом. И щит этот они возводили теперь здесь, на самой грани, из брёвен и упрямства. Равнина была… обычной. Слишком обычной. Та же зелёная трава, тот же весело журчащий ручеёк, то же высокое голубое небо с пушистыми облаками. Словно кусок родной земли аккуратно вырезали и перенесли сюда. Но подвох чувствовался кожей. Воздух был статичным, лишённым запахов дальних полей и дымков других деревень. Он не двигался, а висел, тёплый и неподвижный. И была ночь. Она не наступала – она была. Там, за чёткой, как ножом отрезанной, линией горизонта. Здесь - вечный, ровный, безтеневой день. Там - беспросветная, бархатная чернота, в которой не мерцало ни единой звезды. Солнце осталось там, в старом мире. Свет здесь исходил от Неё – от Стены.
Она вставала исполинским, молочным утёсом, у подножия которого ютилась деревня. У неё не было ни начала, ни конца, ни вершины. Взгляд скользил вверх – и терялся в сияющей дымке; бёгал вбок – и упирался в ту же гладь, уходящую за кривизну земли. Она была границей, полом и потолком их нового мира. Всё, что было здесь, - было. Всё, что там, исчезло навсегда.
Уже был налажен быт, хоть и было странно жить без смены дня и ночи. Время мерили по усталости и голоду. Мужики рубили избы, ставили крепкую общую кухню и мельницу с причудливо неподвижными, на случай ветра, лопастями. Бабы разбили огороды, нашли поляну с кислой дикой ягодой, устроили загоны для немудрёной скотины. Детворе сколотили качели, а для учёбы отвели самый крепкий, ещё пахнущий смолой сруб.
Там же, в самом крепком срубе, над огнивом висели не иконы – свиток с Первым Законом Ордена. «Не помышлять о Там». И ниже – знаки всех родов, принявших Обет. Их было немало. Сотни.
В этот «день» двое богатырей из правого дозора завершили обход. Их звали Горислав и Ратибор. Ушли они на рассвете – если смена усталости и голода могла называться рассветом. Вернулись же теперь, когда тени (которых не было) должны были бы стать длиннее. Часов шесть, не меньше. Таков был закон петли – обойти её всю, от деревни до деревни, занимало полдня. Они вышли из-за плавного изгиба Стены слева, хотя уходили направо. Это был закон этого места: уйдёшь вправо - вернёшься слева. Уйдёшь влево - появишься справа. Два отряда, стартующие одновременно в противоположные стороны, не встречались в пути. Они встречались только здесь, в деревне, завершив полный оборот. Это был не круг. Это была петля, завязанная вокруг единственной точки - их дома.
Горислав, старший, седой уже на висках, но широкий в плечах, подошёл к Стене вплотную. Он задрал голову, пытаясь, как в сотый раз, разглядеть её вершину. Бесполезно. Тогда он приложил ладонь к её поверхности. Она была не каменной и не ледяной. Она была… тепло-живой. Под кожей ладони чувствовалась лёгкая, ритмичная вибрация - будто внутри билось одно огромное сердце, или тысяча маленьких, слившихся в один пульс. От Стены исходил не звук, а гулкое, убаюкивающее тепло, словно от печки, в которой никогда не потухает огонь.
– Слышишь? - не оборачиваясь, сказал Горислав. Его голос был низким и вязким, как мёд. Ратибор, помоложе, с ясными, ещё не уставшими от чуда глазами, прислушался. - Слышу. Бьётся. Как будто спит кто-то огромный и добрый. - Добрые… - Горислав усмехнулся беззвучно. - Добрые так не спят. Они спят тихо. А это… Это стон. Тихий-тихий, от самой серёдки. Как у того, кому снится один и тот же плохой сон, да вырваться невмочь.
В этот момент из-за плавного изгиба Стены справа показались двое других дозорных - левого обхода. Они шли усталой, но всё такой же твёрдой походкой людей, выполнивших долг. Их лица были зеркальным отражением Горислава и Ратибора: та же усталость, та же привычка к невозможному.
– Ну что, - крикнул подошедший левый дозорный, Мстига, вытирая лоб. - Нашли край?
– Край один, - отозвался Горислав, наконец отнимая ладонь от Стены. На том месте ещё долго сохранялось приятное, сосущее тепло. - И он тут. Деревня наша. Всё остальное - стена да петля.
– И петля та цела, - подтвердил второй левый дозорный, юный Вольга. - Ни прорех, ни трещин. Идёшь, идёшь … трава, стена … трава, стена … Голова кружиться начинает, будто идешь по краю огромной-огромной чаши. А потом - опять дома.
Они постояли в молчании, четверо у подножья своего нового мира. Стена мягко светилась, озаряя их лица неживым, ровным светом. От неё не было теней. Всё было плоским и чётким, как на иконе.
– И что же там, за ночью? - тихо спросил Ратибор, глядя на чёрную, абсолютную линию горизонта.
Горислав положил тяжёлую руку ему на плечо. - Забудь, сынок. Там - ничего. А здесь - всё. Наша земля, наши семьи, наша стена. Её гул – наша колыбельная. Её тепло - наш очаг. Больше у нас ничего нет. Он помолчал, глядя на усиленно строящуюся деревню, на дымок из первой же по-настоящему растопленной печи. - И, кажется, этого должно хватить.
Они разошлись - одни к только что срубленной бане, другие - отчитываться старейшинам. А Стена продолжала мягко гудеть, согревая их спины своим нерушимым, живым, вечным светом. Она была их защитой, их тюрьмой и их новым небом. И пока её гул был ровным, а тепло - постоянным, они могли строить, растить детей и верить, что подвиг их не напрасен.
Просто ещё один день у Стены. Первый из многих. Последний из тех, что будут спокойными. Горислав с Ратибором, отряхивая с портов пыль несуществующей дороги, направились к колоду-алтарю, чтобы отчитаться за дозор. Но собрание уже кипело. В центре, со связанными руками, стоял не буйный юнец, а Звенислав, один из первых строителей, чьи руки поднимали первые венцы изб. Лицо его было не дерзким, а раздавленным, будто он сам не верил в то, что его поймали.
– …голос был ясным, как колокол, - шамкал Звенислав, не глядя ни на кого. - Не из тьмы … а сквозь тьму. Он сказал … он сказал, знает дорогу домой. На ту сторону Стены. Где солнце встаёт и садится. Где ночь сменяет день, а не сторожит его вечно …
В толпе стояла гробовая тишина. Это была не измена уму, это была измена сердцу. Каждый втайне тосковал по яблоням своего старого сада, по крику петуха с соседского подворья, по настоящей ночи, в которой можно спрятаться ото всех.
– И что же он попросил в обмен на эту дорогу? - спросила старейшина Малуша. Её голос дрогнул - не от гнева, а от леденящего ужаса.
– Он … он сказал, путь долог, и ему нужны … ориентиры, - Звенислав зашептал, словно боялся, что голос услышит. - Семена. Чёрные, липкие, как смола. Нужно было лишь … посеять их у самого подножия Стены. Там, где тень от травы ложится. Чтобы они проросли и указали дорогу … мне … и всем, кто захочет …
«Посеять у Стены».
Эти слова повисли в воздухе холоднее любого приговора. Это был не побег. Это был акт порчи. Осквернение самого священного. Горислав, стоявший на краю толпы, инстинктивно прикоснулся к рукояти ножа. Его взгляд встретился со взглядом Святогора. В глазах старейшины читалась не ярость, а бесконечная усталость. Как будто он этого и ждал.
– Ты слышал голос Тьмы, Звенислав, - сказал Святогор без предисловий. - И он говорил с тобой на языке твоей тоски. Он нашёл трещину в твоей душе и просунул в неё свой корень. Ты хотел вернуться в прошлое, а он предложил тебе похоронить будущее. Эти семена – не указатели. Это яд для Стены. Это первый шаг к её падению.
– Нет! - вскрикнул Звенислав, и в его крике был отчаянный протест обманутого ребёнка. - Он обещал! Он сказал …
– Он солгал, - отрезала Малуша. - Как будет лгать каждому, кто захочет слушать. Первый Закон - «не помышлять о Там» - не из жестокости. Он из знания. Знания о том, что Там не земля и не люди. Там - Оно. И оно голодно. И оно начинает с малого. С семечка. С одной слабой души.
Приговор был неизбежен. Изгнание. Не как наказание, а как карантин. Чтобы зараза тоски и лжи не расползлась. Когда его вели к границе, Звенислав не смотрел в Ночь. Он смотрел через плечо, на деревенские огни, на знакомые лица, на Стену, свет которой вдруг показался ему не уютным, а пленным. Он успел прошептать, обращаясь уже ни к кому: - А если … если он прав?.. Если мы все тут … просто заблудились?..
Но его шагнули в черноту. И тьма приняла его беззвучно, как вода принимает камень. На обратном пути Ратибор, бледный, спросил у Горислава: - Дядь … а он мог быть прав? Может, мы и вправду …
Горислав резко обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что заставлял когда-то идти сюда. - Здесь - наш дом, - прошипел он. - Всё остальное - ловушка. Запомни: Стена не отрезает нас от мира. Она закрывает дверь перед тем, что мира не достойно. А то, что стучится в дверь и шепчет сладкие речи … тому и вовсе не должно быть места под солнцем. Которого тут нет.