Михаил Шерр – Помещик 4 (страница 9)

Возражений не последовало, и через полчаса мы были на месте.

Сербов на этом месте осталось человек тридцать; это была одна из самых малочисленных их семей, и они почему-то все никак не могли определиться со своими желаниями и планами. Молодые ребята ловко перехватили у нас поводья, и мы прошли в пустой конный манеж.

— Господа, чем вы планируете заняться, находясь в отставке?

Милош понимающе улыбнулся и ответил:

— Думаю, тем, что вы собираетесь нам, судя по всему, предложить.

— А что я, по-вашему, собираюсь предложить? — я решил поддержать его и ответил вопросом на вопрос.

— Я думаю, вы, Александр Георгиевич, — подключился Драгутин, — собираетесь предложить нам в этом месте заняться разведением хороших лошадей и возможно даже выведением новых пород.

— Вы, батенька, в корень зрите, и что-то мне подсказывает, что этот вопрос вы уже между собой обсудили.

— Конечно, Александр Георгиевич, и решили, что это для нас был бы идеальный вариант.

— Тогда будем считать, что стороны пришли к соглашению. Только у меня один вопрос и одно, скажем так, предварительное условие. Вопрос такой: как обстоят дела с вашими поисками невест? И условие: если начнете заниматься селекцией, то не только скаковых лошадей, но и рабочих, в частности тяжеловозов.

Милош засмеялся и ответил за двоих:

— Одно другому не мешает. Поиски невест идут по плану, и уже близок финал. А разведение просто хороших лошадей мне лично намного ближе к сердцу.

— Отлично, господа. А кому предложите в первую очередь работать с вами?

— Наверное, семье Петра. Они, похоже, к этому месту прикипели. А дальше видно будет.

— Тогда у меня к вам конкретное предложение. Вы сейчас поговорите с Петром и сразу же возвращайтесь в имение. Начните с беседы с Пантелеем; я уверен, он в своих поисках коров приглядел кое-где и хороших лошадей.

Я тут же вернулся домой, а сербы остались беседовать с домачином Петром.

Анна с Ксюшей, ожидая меня, были, как говорится, на чемоданах, и еще до полудня мы были в Калуге.

Увидев меня, Вильям даже прослезился. Это было так неожиданно, что я даже растерялся, не зная, что ему сказать. Остальные не плакали, но радовались моему приезду, на мой взгляд, искренне и неподдельно. В ресторанах и трактире всё было без видимых изменений, по крайней мере, не хуже, чем когда я был здесь последний раз перед отъездом.

Я сразу же потребовал провести меня в здание нашей будущей гостиницы, и Вильям поспешил это сделать. Работы, конечно, было еще непочатый край, но уже хорошо видны контуры задуманного. Несмотря на большой объем работ, которые предстоит выполнить, вполне реально, что к Покрову гостиница заработает.

Особенно меня порадовало, что параллельно работам в гостинице идет благоустройство территории вокруг, и осенью у нас будет замечательный парк и сад.

— Вильям, ты меня как всегда только радуешь. Даже не верится, что тебя так изменила твоя женитьба и ты стал суперответственным человеком.

— Александр Георгиевич, я каждый день вспоминаю начало нашего знакомства. Мог ли я тогда предположить, что, убегая от тех бюргеров, я бегу навстречу своей судьбе и своему счастью. А ваш удар мне под глаз? Как вы только тогда догадались так меня замаскировать?

— Ты знаешь, Вильям, я даже не могу объяснить, как мне это пришло в голову, это было какое-то озарение. И я тоже, конечно, не каждый день, как ты, но вспоминаю частенько начало нашего знакомства. Со стороны это наверное выглядело достаточно комично.

— Да-а, — протяжно согласился Вильям, — особенно когда они выталкивали вашу карету.

— Спору нет, это был пикантный момент. Ну что ж, я увидел всё, что собирался, поэтому отправляйся на своё рабочее место. Мы сейчас к Матвею Филипповичу, а вечером, если мы не уедем, ждем тебя с Маней в гости. Ей когда рожать?

— Говорят, через пару недель.

— В любом случае, передай ей привет. Надеюсь, до вечера.

Матвей Филиппович уже ждал нас; этот второй флигель — его рабочее место и одновременно дом, где он живет. Большой личный кабинет сообщался со служебным, и он, наверное, работал день и ночь. Но когда мы пришли к нему, то Матвей Филиппович не работал, а ожидал нас в своей небольшой, но уютной столовой, где был накрыт обед на четыре персоны. Ксюшу он очень любил, и она за столом получила полноценное взрослое место.

Ведение дел Анны, а теперь и наших общих, — это для старого приказчика не только дело всей жизни, но и сама жизнь. Ничего другого у него в жизни уже не осталось, и поэтому разговор во время обеда все равно был о наших делах. И пока мы неспешно обедали, Матвей Филиппович дал полный отчет о состоянии наших дел.

Резюме, которое он сделал, было очень коротким: у нас практически нет свободных средств. Многочисленные проекты, которые мы осуществляем, съели всё практически до копейки. Подробно, на что идут деньги в наших имениях, он не знает, но Анна регулярно представляет ему отчеты о совершаемых финансовых операциях, и Матвей Филиппович вносит их в свои итоговые финансовые отчеты.

Последний платеж за поставленные паровые машины, как пылесос, вымел последнее, что оставалось у Анны, и теперь необходимо остановиться. Наши еженедельные доходы очень существенные: ресторан, трактир, торговля на рынке и шахта дают почти три тысячи ежедневной прибыли.

Но от них остается свободными не больше двух-трех сотен. А в начале июля предстоит большой платеж Александровскому заводу. Конечно, у нас в этом году пока не намечается никаких крупных затрат на что-то новое, и самые большие платежи — это за паровые машины. Подати мы будем платить уже по итогам сельхозгода, и там не должно быть никаких проблем.

Конечно, у нас есть еще неприкосновенный резерв: остатки того, что было выделено на кавказскую экспедицию, но я не знаю еще, что там осталось, и, конечно, будущий доход от торговли зерном.

Но на эти деньги рассчитывать не стоит, это самое последнее НЗ. И с учетом сложившейся ситуации Матвей Филиппович предложил нам план жесткой экономии.

Смысл его предложений — никаких дополнительных затрат в буквальном смысле слова. И это позволит нам из текущих прибылей в течение лета как минимум каждый день откладывать в копилку по тысяче рублей, и тогда мы сможем к осени выплатить все платежи за машины. Если, конечно, удастся увеличить доходы, то будет еще лучше.

Мы переглянулись с Анной. Ведь у нас впереди бракосочетание Василия и Лизы и возможно египетская экспедиция, которая неизвестно в какую копейку нам станет. Поэтому режим экономии должен быть еще жестче. Вообще никаких лишних затрат, и даже многие нынешние текущие придется урезать.

Когда обед заканчивался, Анна сказала, что нам, вероятно, придется изменить свои планы и вернуться в Сосновку. Она, скорее всего, решила не откладывать ничего в долгий ящик и завтра, а вернее сегодня вечером, начать наводить экономию.

И первое, что просто напрашивается, — урезать себя в питании. Например, отказаться от ежедневной яичницы с беконом, по крайней мере, нам. А глядя на нас, Пелагея и других ограничит.

Это не значит, что он исчезнет на нашем столе. Просто это будут только обрезки от товарных кусков. Причем они тоже со скидкой хорошо продаются Саввой. И думаю, что Анна за вечер найдет много такого, от чего можно отказаться или что урезать.

Мои размышления прервал посыльный от Вильяма. Он принес совершенно сногсшибательное известие.

Из Петербурга прибыл фельдъегерь с целой кипой императорских повелений, рескриптов, указов и распоряжений. Они затрагивали многие стороны жизни, в том числе и нашу. Например, теперь губернская комиссия продовольствия становится постоянно действующим органом. Ей становятся подотчетны все продовольственные магазины, в которых должен быть каждую минуту неприкосновенный запас зерна, и не важна их форма собственности.

И еще многое другое, причем, как всегда, Николай Павлович перегибает палку и вводит ненужный мелочный контроль.

Но самое главное, что привело меня в крайнюю степень изумления, было известие о получении Иваном Прокофьевичем Волковым следующего классного чина — статского советника. И назначение его калужским вице-губернатором с сохранением за ним руководства комиссией продовольствия.

Глава 6

Посыльный от Вильяма принес еще и письмо от нового вице-губернатора.

Иван Прокофьевич спрашивал, планируем ли мы сегодня задержаться в Калуге, он хотел бы нанести нам визит, когда освободится. Точное время назвать, естественно, не может, так как это зависит не от него, а от губернатора, который встречу назначил после четырех.

«После четырех» — это, конечно, очень точно. Пять минут пятого и без пяти двенадцать ночи — это одинаково «после четырех». Но есть небольшая разница.

Лицо посыльного показалось мне очень знакомым, и я немного сосредоточился и вспомнил: Петруха.

— Как жизнь, молодая? Не жалеешь, что к нам приехал?

— Что вы, Александр Георгиевич, — заулыбался Петруха, довольный, видимо, тем, что я его узнал. — Здесь я человек, Петрухой никто не кличет, Петром, а некоторые уже и Петром Сидоровичем. Я ведь тут не половой, а у господина Тэтчера помощник. Он ведь меня к вам послал потому, что надо было письмо от их высокородия. А записку, — Петр показал на послание Вильяма с известием о назначении Ивана Прокофьевича, — любой половой мог принести. Об этом сейчас все собаки в Калуге брешут.