Михаил Шерр – Помещик 4 (страница 2)

Остальные господа офицеры должны будут немного задержались для получения орденов, их еще только везут из столицы. Когда ужасы плена позади, а впереди неплохие выплаты за перенесенные страдания, то жизнь кажется немного в другом свете и каждый офицер предпочел подождать свой знак ордена, заработанного такой ценой.

История с орденами кажется немного странной, но если подумать, то очень логичной. В Собственной Его Императорского Величества канцелярии отлично знали о нашем походе и подготовились к его успеху. Но чтобы не афишировать его, а скорее всего чтобы не «спугнуть мерзопакостную англосаксонскую птичку», постарались максимально дистанцироваться от этого дела. И просто не знали точное количество потребующихся орденов. Вручение самого знака ордена — тоже монаршая милость, и у царя-батюшки их в заначке на сотни и даже не десятки.

Но вот наконец-то все позади, и мы седьмого мая на рассвете выехали из Ставрополя и устремились в милые нашему сердцу калужские пределы.

У меня опять психологическая и нервная разрядка, я просто засыпал в седле, и поэтому уже в Новочеркасске Василий решает купить карету, и меня в лежачем положении и почти всегда в сонном состоянии везли до Одоева.

Кое где я все таки просыпался, например, опять в той же усадьбе под Воронежом. Предлагающей интим девки не было и это единственное, что я запомнил из повторной остановки у них.

Неприятным, относительно конечно, итогом моего сна было то, что если туда мы потратили три недели на всё, то теперь двадцать три дня, чтобы доехать до Одоева. А уж от него прямым ходом без задержки до милой нашему сердцу Сосновки.

К переправе через Оку мы подъехали часа за три до заката. Последний день мая — это, конечно, уже лето и скоро летнее солнцестояние.

Паромщики, увидев нас, сразу же все поняли, тем более что на переправе был полицейский унтер-офицер с двумя подчиненными. Несмотря на появление третьего парома, желающих попасть на другой, городской, по сути, калужский берег было много.

Но унтер быстро оттеснил всех и, изогнувшись в низком поклоне, предложил мне:

— Будьте любезны, Александр Георгиевич, начать переправу.

В это время из очереди желающих выскочил какой-то полковник и с ходу начал качать права:

— Унтер-офицер! По какому праву этот господин с какой-то непонятной… — он замялся, похоже, подбирая нужное слово и скорее всего пооскорбительней, — ватагой непонятно каких чуть ли не голых оборванцев переправляется впереди почтенной публики?

Мы действительно были уже похожи на оборванцев. За неполных два месяца всё истрепалось, особенно за те несколько дней, что мы были в горах. Я даже удивился, как быстро износилось наше обмундирование. Огнестрельное оружие, кроме пистолетов, и сабли мы сдали в Ставрополе. Нам прозрачно намекнули, что так будет лучше. Я не возражал, тем более его фактически купили. Мы за него получили несколько тысяч рублей, а это, как ни крути, приличные деньги. Неизвестно, как у Анны дела.

Свои штуцера оставили только я с Василием и сербы, но они были не на виду. Наши штуцера были литтихские, и, естественно, и речи не было чтобы их сдавать. У нас четверых было и холодное оружие, но не сабли, а купленные в Ставрополе шашки. Наше казачество уже переходило на них, и мы решили последовать этому примеру.

Но шашки, как и штуцера, ехали, можно сказать, в обозе, на наших вьючных лошадях. Подаренные горцами кинжалы Василий тоже приказал убрать, от греха подальше. А вот револьверы мы прятать не стали, и они в кобурах были на виду.

Василий перед переправой почему-то решил немного вооружиться и достать свою шашку. Это же сделали и сербы. Но именно в тот момент, когда полковник открыл свой рот, они только подъезжали ко мне, и он их не видел.

День был не жаркий и уже вечерело. Несмотря на свой «полусонный» марш, чувствовал я себя не очень, меня начинало морозить, как было все предыдущие вечера, и был в бурке.

Услышав сзади гневный вопль, я резко повернулся и этим движением сбросил её с плеч, намереваясь узнать в чем дело.

Но моё вмешательство не потребовалось. На Василии был потрепанный майорский мундир, который он при отъезде купил у какого-то вояки в Ставрополе. На груди у нас была куча орденов, одни Георгии чего стоили, а шашки и портупеи с револьверными кобурами были заключительным штрихом.

— Вопросы, господин полковник? — своей наглой манере общаться с представителями всякой российской власти Василий, похоже, и здесь решил не изменять.

Покрасневший как рак полковник только безмолвно раскрыл рот, и мне даже показалось, что его правая рука непроизвольно дернулась, чтобы отдать нам честь.

Толпа на пристани, готовая присоединиться к «праведному» возмущению, ахнула, и наступила тишина, в которой я услышал женский шепот. Какая-то дама узнала меня.

Надо отдать должное её проницательности, уму и наблюдательности. Она сообразила, кто такой майор в потрепанном мундире, и тихо говорила своим спутникам:

— А этот оборванец-майор, вероятно, его брат Василий, о котором говорили, что он пропал на Кавказе.

Её шёпот услышали все, в том числе и Василий, который тут же повернулся в седле, изобразил поклон, а потом приказал нашим людям:

— Грузимся на паром и, пожалуйста, быстрее, господа казаки.

Подъехав ближе ко мне, Василий громко, так чтобы все слышали, сказал:

— Этот толстый полковник — тыловая крыса, который ни разу за все годы на Кавказе не слышал как пули свистят нал головой. Но часто изображает из себя чуть ли не наполеоновского ветерана. Вот ты бы или наши господа офицеры, — Василий махнул рукой назад в сторону сербов, — за такое на дуэль вызвали. А эта крыса забьется в своё имение и будет там трястись, боясь выехать даже в Калугу. А вдруг опять там встретится сумасшедший отставной майор. он ведт даже на меня губернатору не пожалуется.

Когда мы начали грузиться, я увидел, как на другом берегу кто-то поднял лошадь на дыбы, а затем сразу в карьер помчался в город.

Василий тоже это увидел и, подъехав ко мне, прокомментировал:

— Наверное, знает, что твоя Анна Андреевна в Калуге. И рассчитывает на большую награду. Ведь твоя супруга, думаю, не поскупится.

Я ничего не ответил, только сердце забилось гулко и сильно.

Переправа заняла почти час. Наступающая разрядка ситуации, несколько недель державшая всех в напряжении, внезапно накрыла почти всех. Движения стали становиться вялыми, и появились ошибки: двое казаков чудом не упали вместе со своими лошадьми в воду.

Паромщики, наверное, хорошо помнившие нашу первую переправу, только головами качали, видя, как мы неумело переправляемся в этот раз.

На ожидающих переправу наши неумелые действия и ошибки произвели, похоже, тоже большое впечатление. Все стояли молча и ждали.

Уже переправившись, я услышал, как две бабы, видимо, устав ждать, начали делиться своими впечатлениями:

— Смотри, как они родненькие, устали. На себя не похожи.

— А ты что, Нюра, знаешь их?

— А как же не знать? Приход-то один, этих-то вот сербов или как они там, не знаю. А наших русских — почти всех. Я вон гляжу, среди них чужие есть. Видишь, вон солдаты, как с креста снятые.

— Да они все такие.

— Не скажи, наши да эти сербы — худые, всё на них висит. А эти — смотри какие: худые и страшные. Такого где-нибудь встретишь вечером, не дай Бог, страху натерпишься. До них хоть и далеко, а посмотри, глазищами как сверкают, ужас.

— А господ-то знаешь?

— Знаю, конечно. Младший, еще когда из Парижу вернулся, дюже изменился. Ему поперек дороги все стали опасаться вставать, а сейчас сама видишь какой, страсть божья. А мужиков никогда не обижал. Василий и раньше-то был гроза, а теперь…

Сообразив в этот момент, что я слышу их разговор, бабы стушевались и предпочли от греха подальше смешаться с толпой.

Ничего такого я в наших людях и нижних чинах и, тем более, в себе не замечал. А то, что касалось Василия, мне не ведомо. Правда стало понятно почему толстый полковник так возмутился.

Мы уже заканчивали переправу, я, Василий и Милош стояли на калужском берегу, а Драгутин переправлялся с последней партией, когда увидели, что из Калуги во весь опор скачет карета, запряженная четверкой до боли знакомых лошадей.

— А это, Саша, твоя ненаглядная, — тихо, но с болью в голосе сказал Василий. — Как я завидую тебе.

— Не переживай, брат, я почему-то уверен, что и на твоей улице будет праздник.

Глава 2

Василий угадал, это действительно была Анна. Она стремительно вышла из кареты и тут же попала в мои объятья.

Я обнимал свою супругу и не знал, что сказать; она тоже молчала, и так, обнявшись, мы простояли несколько минут.

Затем Анна немного отстранилась и сказала прерывающимся голосом:

— Наконец-то.

После этого она обратила своё внимание на Василия и офицеров сербов.

— Здравствуйте, господа офицеры. Безумно рада видеть вас живыми и в добром здравии. Особенно вас, Василий Георгиевич.

Господа офицеры ответили дружно и радостно, а Василий громче всех.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — отдали ей честь как старшему по чину.

Это со стороны выглядело немного комично, но я удержался от смеха.

— Я полагаю, господа, мы все сейчас дружно едем в Сосновку. Там вас очень ждут. Елизавета Николаевна успела не только получить твое, Саша, письмо, но и ответить. Хорошо, когда корреспонденцию доставляют фельдъегеря, но лучше, когда это делается обычным порядком.