Михаил Шерр – Помещик 3 (страница 9)
Этот вопрос сейчас не самый актуальный, надо сначала укомплектовать чисто шахтёрскую артель, найти и нанять мастеров, решить массу попутных вопросов: люди где-то должны есть, пить и отдыхать.
Но я всё равно не удержался и полведра угля привёз в имение Анны. Сегодня мы квартируемся у неё.
Андрею я приказал максимально тайно помыть уголь и разложить его для сушки где-нибудь возле печи, но только так, чтобы избежать его случайного возгорания. Андрей проникся важностью поставленной задачи и сказал, что не будет сводить с угля глаз, пока он не высохнет.
У меня был такой торжествующий и довольный вид, что Анна с Ксюшей стали подозрительно посматривать на меня.
Первой не выдержала, естественно, девочка и задала мне вопрос, сразив меня им наповал:
— Папа, рассказывай, что у тебя случилось такого хорошего, что ты сегодня похож на котика, который на кухне съел у кухарки сметану.
Ксюша уже несколько дней называет меня папой, и мы даже не заметили, когда это произошло в первый раз.
Вопрос ею был задан так комично, что я не выдержал и повёл их показывать причину моего торжествующего и довольного вида. Анна сразу же поняла, в чём дело, и радостно захлопала в ладоши.
— Саша, вы добыли первый уголь! Поздравляю! А когда можно будет попробовать?
Я взял самые мелкие угли, на мой взгляд, они вполне уже высохли.
— Можно в принципе и попробовать, — Анна тут же, не мешкая, позвала своего истопника.
— Семён, заложи этот уголь в печку.
Угли разгорелись очень быстро, и было видно, что горят они лучше дерева, а у Анны были отличнейшие дубовые дрова, и теплоотдача от них выше.
Семён с углём был знаком и не удивился тому, как он горит, только спросил у меня:
— Где это вы, Александр Георгиевич, уголёк-то взяли? Неужто у нас в Калуге его продавать стали.
— А вот, братец, и не угадал. Это наш уголёк, калужский. Мы его несколько часов назад добыли тут неподалёку.
— Да вы что, Александр Георгиевич, — удивился Семён. — Вот бы им топить печку-то.
— А что, углём лучше топить? — задал я вопрос, зная на него ответ.
— Ну, Александр Георгиевич, — Семён снисходительно улыбнулся и развёл в стороны руки, — конечно. Я в углях разбираюсь. Анны Андреевны покойный батюшка всякие привозил для пробы. Лучшие угли привозили из-под Луганска, каменные. Это, — Семён ткнул в печь, — бурый. Если его хорошо помыть и высушить, то он будет, конечно, не такой, как каменный, но намного лучше дров. Думаю, чуть ли не в два раза теплее. Есть ещё древесный уголь, он почти как каменный. Но его надо уметь делать. От угля конечно золы и всего такого больше, чем от того же дуба, но тепла-то сколько.
«А Семён оказывается хороший специалист, по крайней мере, в углях разбирается», — подумал я, совершенно искренне восхитившись истопником Анны.
Мне не спалось. Анна, утомлённая ласками, как всегда, заснула у меня на груди. Но сон её был очень коротким. Она очень быстро проснулась и, почувствовав, что я не сплю, спросила:
— Саша, что-то случилось? Почему ты не спишь?
— Что ты, милая, ничего не случилось, просто думаю о нас с тобой. Разреши, я встану и зажгу лампу.
Я встал, подкрутил фитиль в лампе, чтобы увеличить её пламя и, соответственно, освещение.
— Скоро полгода, как умерли мои родители, и сразу же после святок мы обвенчаемся, — я серьёзно отнёсся к словам Анны и петициям заводчиков государю и решил, что бережёного Бог бережёт.
— Саша, может, не надо спешить и подождём до лета. Всё-таки полгода — это как-то…
— Полгода — это нормально, — мне и месяц нормально. Но не говорить же Анне на самом деле, что я попаданец.
Поэтому я привожу другие аргументы.
— Во-первых, это перестраховка от того варианта, про который ты говорила, я имею в виду петицию государю. Но это не самое главное. Я в мае еду на Кавказ, и там может произойти что угодно. Поэтому я хочу, чтобы ты была моей женой до того и чтобы ждала ребёнка. Тогда я точно вернусь оттуда живым. Прости, что я так эгоистично всё оцениваю: только мне, мне и мне.
— Почему же эгоистично? — я чувствовал, что Анна готова заплакать, и начал злиться на себя, что затеял этот разговор. — На самом деле ты больше заботишься обо мне, по крайней мере, о моём материальном благополучии, если со мной что-то случится. И я, конечно, согласна. Но с тобой ничего не случится, и никаких петиций никто государю не подаст; ты прав, что все заткнутся, когда на нашей шахте будут большие прибыли. Просто я очень хочу от тебя иметь ребёнка, потом ещё и ещё. И уже с трудом терплю.
Я засмеялся. Терпит она, и каждую ночь как голодная тигрица набрасывается на меня, так что я иногда утром еле ноги таскаю.
— Нет, Анечка, ты не терпишь, как и я, собственно. Чтобы забеременеть, надо любовью заниматься реже, ну хотя бы раз в пять дней. Чтобы у меня сила мужская накопилась и я…
Анна довольно сильно ударила меня в грудь своим кулачком.
— Вот ты какой подлый, хочешь уже начать отлынивать и придумал себе оправдание.
Я действительно поверил, что она это говорит серьёзно, и начал оправдываться.
— Анечка, ну ты что, ты всё неправильно подумала.
Анна довольно рассмеялась:
— А поверил, значит, правда.
— Да ну тебя, — я действительно готов был обидеться, а не притворялся.
— Ладно тебе, — извиняющимся тоном заговорила Анна, — я же понимаю всё сама и говорила совершенно несерьёзно. Не вздумай обижаться на меня, глупенький ты мой, Сашенька.
Её руки обвили мне шею, а горячее тело жадно прильнуло ко мне.
— Целуй меня, целуй.
Глава 6
Мы с Анной, наверное, действительно одно целое, и она утром сама завела речь о разумности продажи своего имения
— Саша, у меня после нашего разговора вот какая мысль возникла, вернее, вопрос. А зачем нам нужно моё имение? Я его купила от тоски. Мне в Калуге выть хотелось. В доме всё напоминало об утрате. А в своём имении было легче, проще и привычнее. Я же родилась и выросла в собственном имении. В Смольный меня отдали, я рыдала два дня, когда зашла речь о нём. Поэтому я сразу же купила первое имение, попавшееся мне под руку.
Я не нашёлся, что сказать, и решил, что самое умное с моей стороны — будет поцеловать свою любимую.
— Ты, как всегда, когда тебе нечего сказать, целуешь меня, — Анна притворно надула губы.
Я, конечно, поверил ей и ещё раз поцеловал её, но на этот раз мой поцелуй длился намного подольше. Анна притворно оттолкнула меня, изобразив, что теряет сознание.
— Ты неисправим, у тебя всегда одно на уме.
— Хорошо, как скажешь, — пожал я плечами. — Больше так делать не буду.
— Вот стоило мне согласиться на твою аферу, дать согласие выйти за тебя, как ты сразу же стал проявлять холодность ко мне и отказываешься даже целовать меня.
Анна, как настоящая тигрица, бросилась на меня, и я на этот раз от её поцелуя сознание чуть не потерял. Оторвавшись от меня, она довольно сказала:
— Всё, вот теперь мы с тобой в расчёте.
Но не тут-то было. Я сгрёб её в свои объятия и сначала чуть не задушил очередными поцелуями, а потом последовало и всё в таких случаях остальное.
Погода обещала испортиться, а так как нам предстояли поездки на строительство шахты, а затем, возможно, и на будущую сельхозстанцию, Ксюша осталась дома.
На строительстве станции нас ждал маленький сюрприз. Константин Владимирович представил нам двух человек, тоже отставников Департамента горных и соляных дел: отставного поручика, бергмейстера Николая Ивановича Сидорова и его двоюродного брата, отставного унтер-шихтмейстера Петра Николаевича Сидорова.
Ровесники, тоже калужане, отслужившие, как и Константин Владимирович, по тридцать пять лет.
Братья, им по пятьдесят лет, они, как и инженер Соловьев, начали служить в 1805 году, но он в двадцать, окончив Горный кадетский корпус, а они в пятнадцать — учениками слесарей. И они прошли до своих должностей, последовательно поднимаясь по ступенькам служебной иерархии Департамента горных и соляных дел.
Николаю Ивановичу повезло немного больше, он стал офицером и получил право на личное дворянство, и он будет мастером, а его брат — сменным. Пока он один в трёх лицах.
Это замечательно: на второй день работы на шахте появилось два специалиста, которые практическое горное дело знают на отлично.
Работа на шахте в буквальном смысле кипит. Сегодня на шахте работает не семеро мужиков, считая старосту, а ещё плюс десяток от двенадцати до восемнадцати лет.
Разрешить им работать попросил староста и исключительно на плотницких работах, чтобы поскорее построить копёр.
Константин Владимирович честно признался, что разрешил это, скрипя сердцем, опасаясь моей негативной реакции.
Я, изрядно озадаченный, откровенно не знал, что сказать, и в этот момент увидел глаза одного двенадцатилетнего пацана и сложенные на груди в просительном жесте ладошки.
— Только никаких переработок и подзатыльников, и зарплату положить такую же, как взрослым, даже если норму часов не будут вырабатывать. До четырнадцати лет — шесть часов. И до шестнадцати — никаких подъёмов тяжестей.