Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 9)

«Интересно, что сейчас делают Самсонов и Лапидевский?» — подумал я и почти сразу же получил ответ.

Кабинет директора опытной станции находился у самого входа. Я сначала недоумевал, почему Антонов так его разместил, руководитель обычно сидит в глубине, подальше от суеты и посетителей, но побывав на станции сразу же после дождя, понял, что он абсолютно прав.

К сожалению, после дождя везде появляется непролазная грязь, и как ни чисти сапоги, она всё равно тянется на подошвах. Здешняя глин особая: тяжёлая, рыжая, она облепляет подошву в два шага и держится мёртво, никаким скребком не сковырнёшь до конца. А такое расположение кабинета директора позволяет хотя бы немного уменьшить её количество в других помещениях конторы. Практичный человек Антонов, крестьянский ум всегда начинает с грязи, с воды, с того, что под ногами, а не с красивых планов на бумаге.

Сейчас конечно этой проблемы почти нет. Стоит сухой степной июнь, земля звенит под каблуком, трава по обочинам уже пожелтела и шуршит на ветру как папиросная бумага. Вокруг конторы появились аккуратные гравийные дорожки, у входа простейшие декроттуары: две скобы, вбитые в землю, и большое металлическое корыто с водой, в которой сейчас, в жару, плавали два сонных овода.

Самсонов и Лапидевский сидели в приёмной и что-то рассматривали на большом плане станции, разложенном секретарском столе. Самсонов водил по плану огрызком плотницкого карандаша, а Лапидевский, наклонившись, что-то тихо возражал, постукивая пальцем по одному из участков. Увидев меня, оба выпрямились, не по-военному, но заметно подобравшись.

Я хотел им сказать, чтобы они взяли план и шли за мной, но в этот момент увидел подъезжающую к конторе обкомовскую «эмку». Машина катила по гравийной дороге, оставляя за собой тонкий пыльный хвост, который тут же сносило ветром в степь.

— Господа американцы с товарищем из обкома возвращаются. Думаю, что вовремя.

Первым с переднего сиденья машины вышел Соломин и быстро направился к конторе. Походка у него была лёгкая, пружинистая, так обычно ходят люди, привыкшие к марш-броскам, а не к кабинетным коридорам. Пиджак на нём сидел чуть мешковато, и было видно, что человек привык к другой форме одежды. Я вышел на крыльцо встретить его.

— Какой результат экскурсии по станции? — с лёгкой иронией спросил я.

— Отличный, Георгий Васильевич, — с нескрываемой ответной иронией ответил Соломин. Он остановился на нижней ступеньке, прищурился от солнца и добавил. — Мистера Доусона больше всего почему-то интересовало, все ли его соотечественники уехали со станции. Всё остальное его похоже не интересует.

— Замечательно, будем надеяться, что так и есть, — сзади в коридоре в это время раздался голос Билла. Я обернулся. Наш американский друг стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Мы с мистером Уилсоном всё обсудили и осталось только своим глазом посмотреть на работу американцев.

Когда Доусон и Купер подошли к нам, Доусон шёл чуть впереди, настороженно оглядываясь по сторонам, как человек, попавший в незнакомое и не вполне понятное ему место, Билл с Кузнецовым уже были в приёмной и рассматривали план станции. Кузнецов стоял чуть в стороне, заложив руки за спину, и смотрел на план с тем выражением профессионального равнодушия, за которым наверняка скрывалась цепкая работа памяти.

Зайдя в приёмную, я первым делом спросил:

— Где директор?

Самсонов оторвался от изучения плана и поднял голову. Лицо у него было обветренное, тёмное от загара, с глубокими складками у рта, лицо человека, который последние полгода провёл не в кабинете, а на площадках, под открытым небом.

— Уборочная началась, Георгий Васильевич. Мы решили распределиться на сегодня с ним: я здесь, он на полях.

— Хорошо, давайте докладывайте. Время летит быстро, осмотр вашей станции надо закончить сегодня.

Билл с Купером в это время о чём-то тихо разговаривали с Доусоном. Говорили по-английски, быстро, вполголоса, и Купер жестикулировал, показывал руками что-то округлое, видимо объясняя про силосы. Американский дипломат поездкой по опытной станции был похоже доволен и только кивал головой, соглашаясь с тем, что ему говорил Билл. В какой-то момент Доусон достал из нагрудного кармана маленький блокнот, быстро что-то записал и убрал обратно. Я заметил, что Кузнецов тоже это заметил.

Наконец все трое начали довольно улыбаться. Купер похлопал Доусона по плечу, тот немного смущённо кивнул, и они быстро вышли. За окном хлопнула дверца «эмки», завёлся двигатель. Довольный Билл подошёл ко мне и тихо, стараясь, чтобы не слышали другие, объяснил ситуацию:

— Как я и думал, главной заботой мистера Доусона был контроль за отъездом наших рабочих. Мне, честно говоря, это совершенно не понятно. Такие глупые ограничения на контакты с советскими людьми только здесь. Насколько я знаю, наших специалистов, которые приедут помогать вам с монтажом и запуском типографии, ограничивать никто не собирается?

— Пока я об этом ничего не слышал, — пожал я плечами. Поставки типографского оборудования из США должны начаться в первых числах июля. С чем связана такая задержка мне неизвестно. Впрочем, зная американскую бюрократию не хуже советской, которая в некоторых вопросах ещё хуже, резонно подозревал, что задержка связана с обычной бумажной волокитой, а не с какими-то серьёзными причинами.

В это время в приёмную вернулся Джо Купер, улыбающийся широко и очень довольно. От него пахло степным ветром и нагретым на солнце металлом, видимо, задержался у машины.

— Мистер Доусон проголодался. Свою миссию он выполнил и его передали в заботливые руки наших поваров. Они его накормят и напоят.

— А спать уложат? — иронично спросил Соломин.

— Вряд ли до этого дело дойдёт, он ещё не представляет, какое испытание его ждёт.

— И что за испытание его ждёт? — заинтересованно спросил Соломин.

— Наша повариха Валя, — с улыбкой ответил Самсонов. — Она неравнодушна к гостям из-за океана, а Доусон свежее лицо. Главное, чтобы не закормила. У неё рука щедрая, она считает, что любой мужчина, который весит меньше ста килограмм, недоедает.

Соломин усмехнулся. Даже Кузнецов, который стоял у окна и смотрел вслед уехавшей машине, слегка шевельнул уголком рта, что для него, похоже, было эквивалентом громового хохота.

— Хорошо, времени мало. Давайте докладывайте, — я подошёл к разложенному на столе плану и вопросительно посмотрел на Самсонова.

Тот кашлянул, расправил план ладонью. Бумага уже порядком замусолилась по краям, видно, что её разворачивали и сворачивали десятки раз и начал доклад:

— Учитывая розу ветров, все производственные, животноводческие и птицеводческие помещения размещены так, чтобы господствующие здесь ветры уносили все запахи в степь.

Самсонов говорил уверенно, сразу видно, что человек имеет в этом деле большой опыт. Он не заглядывал в записи, показывал на плане точно и без колебаний, и я подумал, что этот человек не просто изучил станцию, он её прожил, каждый квадратный метр.

— Граждане США построили для нас элеватор на северо-западной окраине нашего посёлка Опытной станции. До участка железной дороги Гумрак — Иловля около четырёх с половиной километров. Здесь конечно роза ветров не бывла главным критерием.

Самсонов показал место расположения элеватора на плане. Карандаш его остановился на маленьком прямоугольнике, заштрихованном синим, и рядом я увидел аккуратную карандашную надпись «элев.», почерк явно Антонова, мелкий и разборчивый.

— Объяснить, почему выбрано это место?

— Зачем? — я пожал плечами. — Продолжайте.

Мне объяснять не нужно было. Перед войной, когда геологи искали нефть и газ в Сталинградской области, о чём мне недавно поведал наш главный областной специалист, они пробурили несколько скважин как раз вокруг опытной станции. Самая сохранившаяся из них, и кстати самая продуктивная, была как раз около места, намеченного для строительства элеватора. Её часовой дебит составлял от 20 до 25 кубометров в час. Этого было вполне достаточно для организации устойчивого водоснабжения самого посёлка и тех ферм, которые планировалось построить. А вода в степи — это всё. Без воды не будет ни элеватора, ни ферм, ни посёлка, ни самой жизни. Это понимал любой человек, хоть раз побывавший здесь в июле, когда горячий суховей высушивает за сутки лужу размером с комнату.

Севернее посёлка была большая Конная балка, к которой вели несколько мелких: Майская от посёлка Опытной станции и две балки, Мать и Дочь, от посёлка Кузьмичи в километре северо-западнее. Названия эти, как и многое в здешних местах, были из тех старинных, степных, которые давали ещё казаки. Конная, потому что когда-то там поили лошадей станичного табуна, в низинах балки весенние талые воды сохраняются до середины лета; Мать и Дочь, бог его знает почему, но звучит красиво, и местные произносят это с той мягкой интонацией, которая бывает только у людей, выросших в степи.

На берегах этих балок били небольшие ключи, которые люди окультурили. Они не пересыхали в жару и давали начало небольшим ручьям, которые текли по дну Конной балке и километрах в трёх севернее превращались в небольшую речку Грачи. В нескольких местах эти ручьи в жару пересыхали, но потом появлялись снова, когда она спадала. Люди по берегам этих балок вырыли несколько глубоких колодцев и построили пруды-накопители.