Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 7)

Билл молча кивнул, он уже видел этих женщин.

— И вишенка на торте, — продолжил я, — ваш простой Джон или Том видит тысячи сталинградских детей, которые трудятся наравне со взрослыми на заводах и в тех же черкасовских бригадах.

Повисла тишина. Где-то далеко в степи стрекотал кузнечик.

— И после этого, — я поднялся со стула и тяжело оперся на свою трость, — простого американца надо будет убедить, что все эти люди хотят войны. Думаю большинство никогда не поверят, что они мечтают взять оружие и идти порабощать Европу. Вот почему вашим рабочим не разрешили заехать в Сталинград.

Билл покачал головой, соглашаясь со мной и почему-то одел шляпу, но тут же снял её.

— А вы знаете, что интересно, — начал говорить Лапидевский, но тут же споткнулся, испуганно посмотрев на Кузнецова. Он похоже тоже сразу же понял, с какого ведомства этот товарищ.

— Говорите, говорите, Станислав Васильевич, вы здесь не на допросе, — тихо и как-то ласково сказал Кузнецов с прищуром посмотрев на поляка.

Билл удивленно посмотрел на обоих, а потом с коротким смешком потряс головой, видимо сообразив что всё это означает.

— Начну с того, что несколько инженеров побывали в Сталинграде, — медленно начал говорить Лапидевский, как бы подбирая слова. — Они вернулись и стали рассказывать остальным. Но рассказывали… как бы это сказать…

— Сгущали краски? — подсказал Самсонов.

— Именно. Сгущали краски.

Лапидевский встал и взял глиняную кринку с квасом, которую в этот момент занесла какая-то женщина, медленно разлил его по пустым кружкам, стоящим на столе и опять сел. В этот раз напротив Кузнецова.

— Я слышал, как один из них вечером после работы рассказывал в бараке. Собралось человек двадцать и он говорил, что в городе на каждом шагу можно подорваться, что здания рушатся прямо на улицу, что в подвалах до сих пор находят трупы. Американцы слушали с открытыми ртами. Я еще подумал, что вот гад, не боится при мне врать. Видимо знает, что я поляк и по его мнению не должен к русским хорошо относиться.

— И ведь не то чтобы совсем врал, — задумчиво прокомментировал «представитель Наркоминдела». — Опасности-то действительно хватает.

— Но преподнёс он это так, будто Сталинград — это ад на земле, куда нормальному человеку соваться нельзя, — продолжил Лапидевский. — Я кстати в этот же вечер написал об этом и отдал в комендатуру.

Кузнецов молча кивнул, как бы подтверждая это.

— А потом случились происшествие на одной из окраин Сталинграда, где мальчишки нашли в развалинах неразорвавшуюся авиабомбу.

Я знал о чем начал говорить Лапидевский. Бомба застряла в остатках межэтажного перекрытия. Эти мальчишки начали её ковырять. Но с в самый последний момент у одного из них появились мозги, он утащил остальных и побежал за взрослыми.

— Господи, — Уилсон побледнел.

— Да, — потвердил я. — Вызвали саперов. Бомбу было опасно извлекать. Старший лейтенант, командир саперной роты, решил обезвредить бомбу на месте. Но не вышло и он погиб.

Несколько минут в каомнате стояло молчание. Мне лично говорить совершенно не хотелось. Такие ЧП, к сожалению, еще случаются регулярно и мы всё еще теряем людей, хотя уже прошло полтора года как война ушла от нас.

— Этот ваш мистер по безопасности, — очень тихо, обращаясь к Биллу закончил Лапидевский, — прямо при мне заявил: «Мистер Купер, я не могу позволить подвергать ненужному риску жизни американских граждан. Никаких поездок в Сталинград».

— А что? — Кузнецов пожал плечами. — Формально он прав. Сапёр погиб на бомбе, найденной в развалинах. Развалин еще много. Кто скажет, что это безопасно, ходить по такому городу, да еще человеку, не знакомому с подобным?

«А не дурак, — подумал я, внимательно посмотрев на Кузнецова, невозмутимо потягивающего свой квас. — И, судя но всему, не сволочь».

Кузнецов допил квас, поставил пустую кружку на стол и криво ухмыльнулся, глядя на Билла.

— Всё правильно. Тем, кто желает воевать чужими руками и мечтает о мировом господстве, и несметных барышах которые приносит им льющаяся по всей Земле кровь, не нужно, чтобы простые американцы видели наш Сталинград. Вот они и объединились. Инженеры с их страшилками, мистер по безопасности с его запретами, — Кузнецов сделал паузу, немного приблизился к Биллу, и почти шепотом закончил, — и ваш Вашингтон с его формулировками. Всё сошлось очень удобно.

Уилсон хмыкнул, откинулся на стуле и вопросительно посмотрел на меня. Я глазами показал Самсонову и Лапидевскому на дверь.

Они всё поняли и быстро вышли. Самсонов при этом сказал:

— Мы пойдем подготовим все акты о приемке построенного американцами.

Билл подождал пока они выйдут, а потом встал, подошел к двери, открыл её и тут же закрыл. Было понятно, что он это сделал чтобы убедиться, что за дверью никого нет.

— Хорошо, товарищи, — слово «товарищи» Билл произнес с некоторым напрягом, сразу видно, что ему непривычно его говорить. — Я сейчас постараюсь вам объяснить некоторые вещи.

Он вернулся за стол и налил себе еще кружку кваса.

— Мой брат Генри Эванс человек непростой. Давайте я расскажу вам, что я знаю.

Уилсон пересел поудобнее и заговорил тихо, но так чтобы мы с Кузнецовым его слышали.

— Генри богат сам по себе и один из Дюпонов. Не последний человек в этой семье и отлично разбирается во всех хитросплетениях американской политики, внешней и внутренней. И вот что он видит.

Есть такое выражение, превратился в слух. Вот именно оно точно характеризоавало, то что произошло со мной и Кузнецовым.

— Приближаются президентские выборы. Съезд демократической партии, который утвердит кандидатуру Рузвельта, а он идёт на четвёртый срок, ещё только готовится. Но вопрос не в Рузвельте. Вопрос кто будет вице-президентом.

— А что нынешний? — спросил я. — Уоллес, если не ошибаюсь?

— Уоллес не пройдёт, — Уилсон покачал головой. — Дюпоны это уже знают наверняка. Его считают плохим потенциальным преемником в случае… — он замялся, — в случае, если с Рузвельтом что-нибудь произойдёт.

— А что с ним может произойти? — насторожился Кузнецов.

Уилсон посмотрел ему в глаза.

— Вы же видели его фотографии. Физическое ухудшение внешности президента очевидно для всех. По Америке давно бродят слухи о проблемах со здоровьем Рузвельта. А определённый круг лиц знает это наверняка. И готовится.

Мы переглянулись с Кузнецовым. Билл говорил нам поистине бесценную информацию.

— Уоллеса считают слишком левым, — продолжил Уилсон. — Он сторонник активного сотрудничества между нашими странами в послевоенном мире. Против него католические лидеры, демократы больших городов. Кроме того, он так плохо сработал в качестве экономического координатора, что Рузвельту пришлось снять его с этого поста. В общем, списали.

— А кто тогда? — спросил я, отлично зная кто будет сменщиком нынешнего президента США.

— Рассматривали Бирнса. Джеймс Фрэнсис Бирнс, сейчас фактически человек номер два в администрации. Но и он скорее всего не пройдёт, — Билл взял в руки кружку и закрыв глаза, сделал два глотка кваса, который ему определенно понравился. А затем продолжил.

— Профсоюзы его не любят, он для них слишком консервативен. И у него проблема с вероисповеданием. Бывший католик, а Америке вся элита протестантская. Бывший католик — это сейчас огромный минус. И ещё.

Билл закрыл глаза потряс головой, как бы отгоняя что-то от себя.

— Бирнс откровенно поддерживал расовую сегрегацию. До реального равенства в Америке ещё очень далеко, но во время выборов с афроамериканцами приходится считаться.

Кузнецов нахмурился.

— И к чему вы ведёте?

— К тому, что Рузвельту приходится выбирать компромиссную фигуру. И по мнению лидеров демократической партии, этой фигурой станет сенатор Гарри Трумэн.

Я знал это и очень хорошо, но для Кузнецова это наверное бесценная информация.

— Что это значит для нас?

Билл Уилсон ответил не сразу. Встал, прошёлся по комнате, остановился у двери, прислушался и резко открыл её. Удостоверившись, что за ней никого нет, он обернулся к нам.

— Это значит, что внутри страны он скорее всего продолжит реформы в духе «Нового курса» Рузвельта. Но во внешней политике… Во внешней политике будет разворот. И возможно начнётся противостояние с Советским Союзом.

В комнате стало настолько тихо, что хорошо стал слышен кузнечик за окном замолчал.

Я первым нарушил тишину.

— Билл, а Эванс-то сам, на чьей стороне?

— Генри Эванс, — Уилсон вернулся к столу и сел, — в этом смысле человек особенный. Свои обязательства перед тобой, Георгий, которые возникли в тот момент, когда ты вернул его к жизни, он выполнил.

Я отвёл глаза, мне нехотелось чтобы сейчас Билл смотрел в них.

— Но дело давно не только в обязательствах, — продолжил Уилсон. — Война и его личная трагедия оказали на него огромное влияние. Перевернули весь его мир, всё, казалось бы, устоявшееся мировоззрение. Он стал сторонником расширения сотрудничества с Советским Союзом. И он противник таких, как Трумэн.

Билл Уилсон покачал головой.

— И это не пустые слова. Созданный мною фонд помощи Сталинграду Эванс планирует использовать после войны для налаживания экономического сотрудничества с вашей страной. Он один из Дюпонов, прекрасно умеет считать деньги. И видит, что на восстановлении разрушенного хозяйства Советского Союза можно заработать. Огромные деньги. Так же, как и на восстановлении Европы.