Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 2)

— Я думаю, — начал я говорить и неожиданно почувствовал странное ощущение, словно вижу происходящее немного со стороны, — что никаких аналогий с двадцатым годом сейчас проводить нельзя. Немцы, конечно, не поляки, это бесспорно. Но и нынешняя Красная Армия совершенно другая. Это армия победителей, прошедшая через горнило страшных поражений и научившаяся бить врага. Думаю, что к началу осени наши войска уже будут стоять на Висле и готовиться к решающим сражениям уже непосредственно на территории Германии.

— Скорее всего, ты, Георгий Васильевич, со своим прогнозом окажешься прав, — вздохнул Виктор Семёнович. — Но когда смотришь на эту карту, — он махнул рукой в сторону висящего на стене огромного листа, — страшно становится. Сколько же еще километров должен пройти наш солдат до самого Берлина?

Я знал точно, что советский солдат пройдет это огромное расстояние до столицы фашистской Германии и возьмет её штурмом ровно за десять с половиной месяцев. И я ответил ему с абсолютной уверенностью в голосе:

— Советский солдат дойдет до Берлина и возьмет его штурмом. Конечно, местами ему придется ползти под пулями, но следующее лето вся Европа уже встретит без войны. Оно будет мирным.

Виктор Семёнович бросил на меня короткий, пронзительный взгляд, полный удивления и какой-то надежды. Он ничего не сказал в ответ, лишь медленно вернулся на свое место за столом и сел.

— Ладно, — наконец произнес он. — Встретим Ксению Андреевну, устроим их. И если всё будет нормально, то сегодня же ты сможешь поехать на опытную станцию. Товарищ Чухляев доложил, — Виктор Семёнович кивнул на тонкую папку, отдельно лежащую на краю стола, — что американцы полностью закончили всё намеченное строительство. Можешь взять папку и ознакомиться с документами в машине.

— Я хочу сначала всё увидеть своими глазами, — возразил я. — И только потом, уже на месте, прочитать мнение профильных областных специалистов.

— Не доверяешь? — в голосе Виктора Семёновича прозвучали нотки искреннего изумления.

— Нет, дело совсем не в том, что я не доверяю товарищу Чухляеву, — поспешил я объяснить. — Просто если я сначала прочитаю отчет, то у меня уже сложится какое-то готовое мнение. А я считаю, что очень часто самым правильным бывает именно то первое впечатление, которое приходит в голову, когда смотришь на что-то совершенно свежим, непредвзятым взглядом.

Я чувствовал, что начинаю городить огород и надо выпутываться из глуповатой ситуации, которую сам же и создал. Ведь проще было просто взять докладную записку и не умничать. Но Виктор Семёнович не был настроен вникать в мои мыслительные конструкции. Он лишь устало махнул рукой, мол, тебе, Егор, виднее.

— Ты только слова товарища Сталина не забывай, — строго добавил он. — И помни об установленных сроках достижения результатов.

Настенные часы с боем, которые появились в приемной всего два дня назад и уже стали местной достопримечательностью, пробили ровно час дня. Их гулкий бой был хорошо слышен почти во всех кабинетах этого этажа. Виктор Семёнович решительно встал из-за стола, одернул китель.

— Пора ехать. Пошли, Егор.

В Гумрак мы приехали без пятнадцати два. Начальник аэродрома уже ожидал приезда товарища Андреева. Завидев знакомую машину, он моментально подскочил к ней, готовый рапортовать. Виктор Семёнович решительным жестом его и, не отрываясь, напряженно стал смотреть в небо, где какой-то самолет заканчивал обязательный круг над летным полем. Я пригляделся и узнал знакомый силуэт Ли-2.

— Московский борт, товарищ Хабаров, — тихо, чтобы не мешать Виктору Семёновичу, проинформировал меня начальник аэродрома. — Сейчас круг закончит и пойдет на посадку.

Я ничего не ответил, лишь кивнул и медленно пошел вслед за Виктором Семёновичем, который уже быстрым шагом направлялся к специальному месту ожидания встречающих, обозначенному на бетоне широкой белой полосой.

Я не знал, с какой целью и почему была введена эта традиция с белой полосой. Гумрак, несмотря на наличие гражданских рейсов, остается в первую очередь военным аэродромом. А в военные дела свой нос лучше без крайней необходимости не совать, особенно сейчас, когда идет война.

Аэродром был восстановлен полностью, и здесь не осталось никаких следов недавних страшных боев. Везде царили чистота и образцовый порядок. Аэродромные службы несли свою положенную службу четко и без суеты. Повсюду, где положено, была выставлена бдительная охрана.

Военных самолетов на аэродроме сегодня не наблюдалось. Только на дальней стоянке одиноко стояли два Ли-2, похожие на больших серебристых птиц. Вокруг одного из них суетились техники в форменных комбинезонах, вероятно, ему предстоял сегодня какой-то полет.

Регулярное авиационное сообщение у Сталинграда сейчас поддерживалось только с Москвой. Один, иногда два рейса в сутки.

Московский Ли-2 тем временем завершил свой круг и теперь выравнивался на глиссаде, заходя на посадку. Я отчетливо видел, как его колеса коснулись бетонной полосы, и в тот же миг до нас донесся короткий, но отчетливый резиновый скрип. Двигатели, конечно, уже работали на малом газу, но всё равно было удивительно, что скрип шин был слышен так явственно.

Машина пробежала по полосе, постепенно замедляя свой бег. У поворота на рулежную дорожку уже стоял стартовый техник с яркими сигнальными флажками в руках. Он подавал пилоту короткие, четкие жесты, направляя самолет к месту стоянки.

Самолет медленно подрулил и остановился точно в указанном месте. К нему тут же подбежал механик, ожидавший своей очереди. Он быстро и ловко подложил под переднее колесо деревянную колодку. Техник, уже подошедший к крылу, поднял вверх руку — это был условный знак экипажу, что двигатели можно глушить.

Правый мотор затих первым, через несколько секунд остановился и левый. Винты еще немного провернулись по инерции и замерли. Техник отошел от крыла и взмахнул флажком, показывая, что можно подходить к самолету. До него от нашей белой полосы было метров сорок-пятьдесят.

Виктор Семёнович торопливо зашагал к самолету, я же остался стоять у белой линии, наблюдая за происходящим.

В левом борту самолета открылась пассажирская дверь. Она была двухстворчатой: верхняя половина распахнулась наружу, а нижняя откинулась вниз, превратившись в короткую металлическую лесенку со ступеньками.

В проеме показался бортмеханик. Он внимательно оглядел всё вокруг, убеждаясь, что обстановка безопасна, и первым спустился по лестнице на бетон. Следом за ним вышел командир экипажа в щегольской кожаной куртке, с планшетом через плечо. Они с бортмехаником не отошли от самолета, а встали по бокам лестницы, чтобы помогать пассажирам.

Первой по лестнице начала спускаться Ксения Андреевна. Следом за ней, держась за металлические поручни, осторожно ступал худой, высокий для своего возраста мальчик. На нем была надета военная форма, явно с чужого плеча, но аккуратно подогнанная.

Даже с расстояния было видно, как напряженно Ксения Андреевна следит за каждым движением мальчика. Как только его нога коснулась бетона, она тут же крепко схватила его за руку.

Виктор Семёнович был уже совсем рядом, буквально в трех-четырех метрах от них. Но его заслонял широкоплечий командир экипажа. Я увидел, как Ксения Андреевна, ступив на землю, растерянно закрутила головой по сторонам, не находя взглядом мужа.

Первым Виктора Семёновича увидел мальчик. Он дернул руку, которую крепко сжимала бабушка, и что-то быстро сказал ей, показывая глазами в сторону подходящего мужчины.

Ксения Андреевна обернулась и увидела своего супруга. В тот же миг её лицо исказилось от нахлынувших чувств, колени подкосились, и она начала падать ничком прямо на горячий летний бетон стоянки.

Упасть ей, конечно, не дали. Летчики среагировали мгновенно: бортмеханик и командир экипажа ловко подхватили падающую женщину под руки. Тут же подскочил и Виктор Семёнович. Я услышал его взволнованный, дрожащий голос:

— Ксюшенька! Родная моя! Ксюша!

В дверном проеме самолета уже показались другие пассажиры. Они терпеливо ждали, пока разрешится нештатная ситуация, не выказывая ни капли недовольства.

Я обернулся и быстро подал знак водителю «эмки» Виктора Семёновича, чтобы тот подъезжал поближе. После чего и сам зашагал к самолету.

Идти было неожиданно трудно. Моя раненая нога, напоминая о себе, налилась тяжестью, словно свинцом. Каждый шаг давался с заметным усилием, и я сильнее оперся на трость.

Виктор Семёнович и командир экипажа уже отвели Ксению Андреевну немного в сторону. Пассажиры, их было человек десять, начали быстро выходить из самолета. Следом за ними показались еще два члена экипажа, второй пилот и штурман. Штурман нес нехитрые вещи Ксении Андреевны: небольшую дорожную сумку из плотной ткани и видавший виды вещмешок, вероятно, принадлежавший её внуку.

«Эмка» успела подъехать раньше, чем я доковылял до места. Виктор Семёнович уже помогал жене сесть на заднее сиденье.

Мне наконец удалось подойти. Я перевел дух и поздоровался:

— Здравствуйте, Ксения Андреевна. Я искренне рад видеть вас и вашего внука в Сталинграде. Здравствуй, Виктор! — я протянул руку мальчику, который уже сидел на заднем сиденье рядом с бабушкой.

Он внимательно, по-взрослому серьезно посмотрел на меня. Его взгляд на мгновение задержался на Золотой Звезде Героя у меня на груди, а затем опустился на трость, на которую я опирался.