Михаил Шерр – Парторг 7 (страница 4)

— Здравствуйте, мистер Доусон, — я протянул американцу руку, с трудом сдерживая улыбку. Улыбку вызывала не столько нелепая ситуация, сколько его только что пережитое состояние: перемена цветов на его лице от белого к зелёному была достойна лучших образцов театрального искусства.

Эндрю Доусон к этому моменту сумел более-менее восстановить нормальный цвет своего лица, хотя лёгкая бледность всё ещё проступала на скулах, и пожал мне руку, машинально сняв левой свою шляпу. Рукопожатие у него было так себе: мягкое, вялое, без характера. Рука была сухая, но какая-то безвольная, словно он подавал мне не ладонь, а варежку, набитую ватой. Он явно не отличался физическими кондициями, и я невольно подумал, что этот человек проводит свою жизнь за письменным столом: перекладывает бумаги, строчит донесения и жуёт свою бесконечную жвачку, потирая уставшие от чтения глаза. Типичный кабинетный работник, а не полевой агент, хотя, впрочем, делать окончательные выводы по рукопожатию было бы опрометчиво.

Наш товарищ, до этого момента стоявший неподвижно и молча, как часовой на посту, сделал один короткий, точный шаг вперед, ровно столько, чтобы оказаться на линии разговора, и представился сам, чётко и без малейшей запинки:

— Наркомат иностранных дел, Кузнецов Анатолий Петрович.

Лёгкая улыбка тронула его губы, едва заметная, одними уголками рта, но в этой улыбке было столько содержания, что другой бы на моём месте и не заметил, а я прочитал в ней целое послание. Мне мгновенно стало понятно, что он прекрасно знает, что я его узнал, и что он ничего не имеет против моего понимания, какое реально ведомство в его лице стоит передо мной. Это было что-то вроде молчаливого профессионального приветствия: «мы оба знаем, кто я такой, не будем делать вид».

У товарища Кузнецова рукопожатие было не чета американцу: очень спокойное, совершенно лишённое какой-либо демонстрации силы, короткое и точное, как выстрел, и при этом такое уверенное, такое контролируемое, что мне сразу же пришла в голову мысль, так держат не перо и не молоток, не циркуль и не указку. Так привыкают держать оружие. Пистолет, нож — неважно. Рука человека, для которого точность и контроль стали второй натурой. Я машинально отметил сухие, жёсткие мозоли на его ладони и короткие, аккуратно подстриженные ногти.

«Странно, — подумал я, отпуская его руку и окидывая всю троицу одним быстрым взглядом, — почему Москва не сообщила о визите американцев? Это грубейшее нарушение установленного порядка. Такие вещи не происходят случайно. Интересно, каким будет объяснение?» В том, что объяснение будет, и будет скоро, я не сомневался. Москва не оставляет такие вещи без последствий. Но вот то, что визит оказался для меня полной неожиданностью, это было тревожно. Очень тревожно.

Пока мы встречались и знакомились: обменивались рукопожатиями и произносили дежурные фразы, остальные пассажиры московского рейса уже дошли до командно-диспетчерского пункта аэродрома. КДП, приземистое двухэтажное здание из серого кирпича с плоской крышей, на которой торчали антенны и ветроуказатель, стоял в дальнем конце бетонной площадки. К нему уже подъехал старый, видавший виды автобус с мутными стёклами и потрескавшейся краской на бортах, и ещё одна чёрная «эмка», которая встала рядом с моей, две чёрные машины рядышком, как два жука, поблёскивающие на солнце. Пассажиры самолёта, не задерживаясь ни секунды, тут же сели в автобус. Видно было, как они торопливо поднимались по ступенькам, скрываясь в темноте салона, и автобус тут же тронулся с места, выпустив клуб сизого дыма из выхлопной трубы, а обе «эмки» медленно поехали по бетону в нашу сторону.

Рядом с аэродромом располагалась железнодорожная станция, оттуда иногда доносились гудки и перестук колёс, напоминая о том, что жизнь и здесь уже начинает возвращаться в мирную колею. Поэтому кроме КДП, бетонной взлётно-посадочной полосы с её трещинами и заплатками, широкой бетонной площадки, которую иногда называли перроном и использовали для маневров на земле, разворотов, рулений и временных стоянок самолётов, сейчас здесь ещё практически ничего не было. Территория аэродрома выглядела голо и пусто, степной простор до горизонта, бетон, пыль и ветер. Большая открытая стоянка для техники, капитальные ангары, ремонтные мастерские и другие служебные здания пока только планировались к строительству. Я видел разметочные колышки с натянутыми между ними верёвками в нескольких местах. Даже ограждение было установлено ещё не везде: проволока тянулась участками, с разрывами, за которыми была видна та же самая голая степь.

И мне даже стало немного жалко мистера Доусона, который, оправившись от своего зелёного приступа, начал быстро стрелять по сторонам глазами. Его взгляд метался туда-сюда, по бетону, по зданию КДП, по горизонту, по стоящим вдалеке двум транспортным самолётам, и в этом взгляде безошибочно читалась профессиональная привычка фиксировать, запоминать, оценивать. Дипломат? Как же. Дипломаты так по сторонам не зыркают.

«Нет, милок, — со злорадством, которого я даже не пытался в себе подавить, подумал я, наблюдая за его бегающими глазами, — на этом военном объекте ты ничего интересного выведать не сможешь. Бетон, степь и ветер, вот и весь секрет. А то немногое, что здесь действительно стоит внимания, спрятано так, что тебе и за десять визитов не найти».

«Эмки» вплотную подъезжать к нам не стали, водители явно получили соответствующие указания, а остановились метрах в двадцати, двигатели не глуша. Михаил, мой водитель, остался сидеть за рулем, я видел его крепкие руки на руле и козырёк кепки в лобовом стекле. С заднего сиденья второй «эмки» неторопливо вышел и остался стоять возле своей двери её пассажир — невысокий, подтянутый, в хорошо сидящем тёмно-сером костюме. Я сразу узнал его: это был один из сотрудников общего отдела обкома, молодой, но уже начинающий лысеть мужчина лет тридцати с небольшим, с аккуратным, чисто выбритым лицом.

Когда мы подошли к машинам метров на пять, он быстро, почти бегом, словно всё это время стоял на низком старте, направился ко мне.

— Товарищ Хабаров, — он неожиданно слегка запыхался, хотя пробежал всего ничего, — Александр Иванович просил, чтобы со мной поехали вы, а товарищ и американские гости, — обкомовец показал рукой на американцев, стоявших позади меня, — на вашей машине.

Просьба была сформулирована вежливо, но в тоне чувствовался приказ. Александр Иванович «просил», значит, это не обсуждается.

— Хорошо, Сергей…? — его отчество и фамилию я, к своему стыду, не помнил.

— Сергей Юрьевич Соломин, — представился обкомовский товарищ, коротко кивнув. Он уже успел отдышаться и теперь снова выглядел собранным и деловитым.

Я повернулся к приехавшим гостям, которые стояли в нескольких шагах позади, и спокойным, не допускающим возражений тоном объяснил порядок движения:

— Товарищ Кузнецов, и ты, Билл, со своим соотечественником, поедете на моей машине. Михаил о вас позаботится. А я с этим товарищем, мне нужно решить по дороге несколько рабочих вопросов.

Объяснение звучало естественно, и Билл на мои слова отреагировал совершенно адекватно, просто кивнул, улыбнулся и хлопнул Доусона по плечу, как бы говоря «всё нормально, не дёргайся». Кузнецов тоже принял расклад спокойно, без единого лишнего движения, только слегка наклонил голову, давая понять, что понял и согласен. А вот Доусон как-то странно дёрнулся, не то хотел что-то сказать, не то просто от неожиданности. Его левая рука непроизвольно потянулась к шляпе, но на полпути остановилась. Ему явно не нравилась перспектива ехать без привычного прикрытия, в чужой машине с чужим водителем и этим непроницаемым «наркоминдельцем».

Мы быстро расселись по машинам. Я открыл на заднее сиденье второй «эмки», Соломин рядом с другой стороны. В машине пахло кожей, бензином и чуть-чуть хорошим табаком. Сиденье было продавленное, но чистое. Соломин устроился, поправил полы пиджака и сразу же коротко, по-деловому спросил у меня, понизив голос, хотя водитель наверняка был свой:

— Опытная станция или город?

— Опытная станция, — также коротко ответил я. Объяснять ничего не требовалось, Соломин явно был в курсе, где что находится и куда ведут дороги.

Соломин молча коснулся плеча водителя, и мы сразу же тронулись. Машина мягко покатилась по бетону, потом загромыхала на стыке с грунтовкой. Наша «эмка», естественно, поехала впереди, я оглянулся через заднее стекло и увидел, как вторая машина с Биллом, Доусоном и Кузнецовым тронулась следом, держась на почтительном расстоянии в полсотни метров. До центральной усадьбы опытной станции возле деревни Кузьмичи было почти ровно одиннадцать километров. Она заканчивалась тремя километрами обычной, достаточно разбитой грунтовки. На ней машину обычно немилосердно трясло, подбрасывая на каждой колдобине. Восемь километров трассы Сталинград-Михайловка были получше, все ямы и воронки давно засыпаны щебенкой и укатаны, так что ехать было терпимо.

Когда мы отъехали от аэродрома, Соломин наконец заговорил. Он повернулся ко мне вполоборота и начал объяснять мне ситуацию, деловито, чётко, без предисловий и экивоков, как человек, у которого мало времени и которому нужно успеть сказать главное до конца поездки.