Михаил Шерр – Парторг 5 (страница 10)

Шляпа в его руках была знаком прежнего, мирного мира, который здесь, рядом с разоренным войной Сталинграде, выглядел совершенно лишним, почти неуместным. В нём не было ничего вызывающего или высокомерного, но именно это и привлекало внимание: человек без военной формы, без знаков различия, без официального статуса, и потому особенно заметный. Он был здесь не потому, что его послали или приказали, не потому, что должен был выполнять какой-то служебный долг, а потому что сам не мог не прилететь. И это чувствовалось в каждом его движении, в каждом шаге по этой незнакомой, чужой и непонятной ему земле, где еще совсем недавно шли ожесточенные бои.

Американец быстро, почти решительно направился ко мне, видимо, его предупредили, как я выгляжу, или он просто определил по Золотой Звезде и количеству наград, что это именно тот человек, которого он ищет. Подойдя первым, он без малейшего колебания протянул руку для рукопожатия, у американцев это обычный жест приветствия, не требующий особого церемониала:

— Билл Уилсон, — представился он четко и внятно, глядя мне прямо в глаза.

— Георгий Хабаров, — рукопожатие у американца было крепким, сильным и открытым, без той вялости, которая иногда встречается у гражданских, далеких от реальной жизни.

Он, похоже, был человеком дела и практического склада ума. Поэтому разговор сразу же, без всяких дипломатических прелюдий, начался по существу.

— Мы, американцы, не привыкли и не любим обращение на «вы», у нас даже к президенту можно запросто обратиться по имени, если он сам не против. Поэтому я предлагаю сразу на «ты», Билл, и Георгий. Так будет проще и естественнее, — он улыбнулся открыто и искренне, и в этой улыбке не было ни тени фальши или дипломатической вежливости.

— Согласен, — я ответил такой же улыбкой, чувствуя, что этот человек мне почему-то симпатичен, несмотря на все различия наших миров.

— А это твоя охрана? — Билл показал на стоящего чуть поодаль Кошевого, который внимательно наблюдал за нами, не вмешиваясь в разговор. — Я знаю, что нацисты пытались несколько раз убить тебя, мне об этом рассказывали в Москве. Поэтому ваш Сталин приказал тебя охранять, и это правильно. У меня очень мало времени, Георгий. Я, вообще-то, сотрудник американского посольства, занимаюсь в основном экономическими вопросами. И ты даже не представляешь, чего мне стоило вырваться сюда на несколько часов, пришлось задействовать все связи в Москве, и даже помощь наших генералов, которые работают здесь по ленд-лизу. Два часа из моего времени уже съели эти чертовы немецкие истребители, пришлось делать крюк и сидеть в Рязани, пока небо не очистилось.

Билл действительно хорошо говорил по-русски: почти правильно и практически без акцента, и даже иногда было сложно понять, что это говорит иностранец, а не наш человек, поживший за границей. Только некоторые обороты речи и интонации выдавали в нем американца.

— Давай мы с тобой сразу же поедем в твое хозяйство, которое ты хочешь поднять из руин, — предложил он. — По дороге я расскажу тебе историю, которая и привела меня сюда. Без этой истории ты не поймешь, почему я здесь и что я могу тебе предложить.

Да, деловой господин и хорошо информированный, даже знает про мои планы по восстановлению опытной станции. Интересно, откуда у него такие подробные сведения?

Мы быстро сели в машину и покатили на опытную станцию, которая была здесь недалеко. Но ехать надо по разбитой дороге, где не разгонишься.

По дороге Билл, устроившись на заднем сиденье рядом со мной и положив портфель на колени, сразу же начал свой рассказ:

— Мой троюродный брат Генри Эванс участвовал в воздушной войне в Европе, — начал он, и голос его стал тише, серьезнее. — Он с юности мечтал стать летчиком, и когда началась война, сразу записался добровольцем. Сначала он почти год летал бомбить Германию в составе английских экипажей, тогда американских частей в Европе еще не было, и наши парни летали вместе с британцами, набирались опыта. А 27 января этого года он участвовал в первом чисто американском налете 8-й воздушной армии США на Вильгельмсхафен — это была историческая миссия для нас. В этом дневном налете участвовала 91 «Летающая крепость», внушительная сила, как нам казалось. Но наши самолеты летели без истребительного сопровождения, и мы потеряли три самолета сбитыми. Несколько «крепостей» были серьезно повреждены, в том числе и самолет Генри. Ему в итоге ампутировали обе стопы, повреждения были слишком серьезными, спасти не удалось, несмотря на все усилия хирургов.

Билл замолчал на мгновение, глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи разрухи, словно собираясь с мыслями. А затем продолжил более тихим, почти интимным голосом, в котором явно слышалась боль за родного человека:

— Когда он вышел из госпиталя, то сказал, что потерял то, что ему было дороже всего на свете: небо и любимую девушку. Небо, потому что больше никогда не сможет летать. А девушку, его невесту Элизабет, с которой он был помолвлен перед войной. Она бросила его через неделю после того, как узнала о ранении. Она приехала в госпиталь, посмотрела на него, на его забинтованные ноги, и холодно заявила, что беспомощный обрубок ей не нужен, что она не собирается всю жизнь нянчиться с инвалидом. Просто развернулась и ушла, даже не попрощавшись нормально.

Я представил, в какой страшной, почти невыносимой ситуации оказался этот молодой американец, наверное, даже в еще более кошмарной психологически, чем я после своего ранения. Этот парень потерял сразу всё: здоровье, любовь и будущее, каким он его себе представлял.

У Билла явно была актерская жилка, или просто умение говорить так, чтобы слушатель погрузился в рассказ. Он взял красивую театральную паузу, давая мне время, чтобы я, который был его единственным настоящим слушателем, осознал весь трагизм ситуации, в которой оказался его брат. Слышавшие это Кошевой и Михаил в его понятиях, наверное, не считались, не люди, а просто функции, шофер и охранник, часть обстановки, не более того.

— Мы принадлежим к американской семье Дюпонов, — продолжал Билл после паузы, и в его голосе появились новые нотки, не то гордость, не то просто констатация факта, который определяет всю жизнь. — Наше родство уже настолько разветвленное и сложное, что в нем разбираются только специально обученные люди, у нас есть даже такие, генеалоги семейные, которые ведут всю документацию и следят за связями. Главное в этом всем, что мы все достаточно богаты и можем жить так, как считаем нужным, не оглядываясь на многие вещи, например, финансовые ограничения. Но Генри помимо общего семейного благополучия еще и лично очень богат, независимо от семьи. Перед войной, он унаследовал состояние своего какого-то родственника со стороны матери, кажется, это был ее дядя, промышленник, который не имел прямых наследников. Его мать, кстати, в семью Дюпонов влилась через брак, выйдя замуж за отца Генри, и самое главное, родив сына, который стал связующим звеном между двумя богатыми родами. Точная величина унаследованного капитала держится в секрете, но явно больше ста миллионов долларов, может, даже значительно больше. Это не считая некоторых объектов недвижимости в разных штатах и двух больших ранчо: огромного в Техасе, на несколько десятков тысяч акров, и среднего в Канзасе, но всё равно очень приличного размера.

Билл рассказывал всё это как какую-то увлекательную приключенческую книгу об освоении Дикого Запада, как будто мы не в машине едем по разрушенной войной земле, а сидим в уютной гостиной и слушаем семейные предания. Если бы сейчас в его рассказе появились какие-нибудь апачи или команчи, я бы даже не удивился, настолько он умел погрузить слушателя в атмосферу. Но рассказ пошел по совсем другому руслу, вернувшись от семейной истории к трагедии Генри.

— Генри, оставшись один, без невесты, без будущего в авиации, хотел застрелиться, — голос Билла стал совсем тихим, почти интимным. — Но перед этим он почему-то решил устроить себе последний марафон, в течение месяца каждый день выпивать по литру виски, поставив себе странную, болезненную цель: уничтожить уникальную семейную коллекцию этого напитка, которую начал собирать его дед. В ней были даже образцы старше ста лет, редчайшие шотландские виски, которые стоили целое состояние. До них, кстати, дело так и не дошло, а коллекция в итоге уцелела и теперь бережно хранится. И причиной того, что Генри не допил эту коллекцию и не застрелился, стал ваш протез, Георгий, — Билл повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. — Я имею в виду тебя лично и твоих товарищей по несчастью, которые показали, что жизнь после такого ранения не заканчивается.

Мы скоро приедем на место, уже видны постройки опытной станции вдали, а рассказу Билла что-то не видно конца. Интересно, конечно, спору нет, и слушать его приятно, он хороший рассказчик. Но уже хочется перейти ближе к делу, к тому, зачем он на самом деле сюда прилетел. Билл же, похоже, вошел в роль и продолжал развивать свою историю:

— Американские летчики, товарищи Генри по военной службе, волею судьбы оказались на вашем Северном флоте, в Мурманске, — продолжал он. — И там они познакомились с удивительным человеком, капитаном Сорокиным. Он тоже потерял обе ступни в бою, почти как Генри. Но этот русский капитан не только не отчаялся, но сумел вернуться в строй и даже начал опять сбивать немцев в воздушных боях, представляешь, вернулся в небо! Он ходил на земле и управлял самолетом в воздухе, используя твой протез, Георгий. Наши летчики были просто потрясены, они никогда не видели ничего подобного. Конечно, они сразу написали Генри об этом русском летчике-герое, который не сдался. И Генри тут же, не раздумывая, поставил своим родителям ультиматум. Дальнейшую историю ты, Георгий, знаешь не хуже меня, по крайней мере, ее основные вехи, — Билл усмехнулся. — Ваши товарищи…