Михаил Шерр – Иван Великий 3 (страница 20)

Почти все, когда я проезжал мимо, опускались на колени в земном поклоне. Больше всего меня поразил распластавшийся на земле абсолютно седой старик.

Я натянул поводья, быстро спрыгнул с седла и наклонился к старику.

— Встань, старче. Негоже таким сединам так кланяться, даже и перед мною, Великим Князем.

Успевшие спешиться воины Избранной сотни помогли старику подняться, и он поднял на меня своё лицо. Его лицо было обезображено шрамом, начинающимся на лбу и уходящим на шею. Левого глаза у него не было, а из правого текли слезы.

— Государь, я рязанский. Поганые убили у меня всех, один я с маленьким внуком сумел бежать и переплыв Оку, спастись здесь. Я думал, что никогда не дождусь, когда поганые будут побеждены на моей земле. Теперь могу умереть спокойно и завтра буду просить Господа забрать меня.

— Сколько лет твоему внуку, старче и где он?

— Мы, государь, нашли приют в Голутвинской обители, внука взяли как детёныша, а меня убогого.

— Кем ты, старче, был в Рязани?

— Служилым, государь. Ходил в сторо́жи в поле смотреть за погаными. Там и… — старик показал на свой шрам.

— Как тебя звать, старче?

— Савелий сын Андреев, кличут меня Кривым.

— А внука как и сколько ему сейчас?

— Евпатий сын Иванов, четырнадцать ему, государь.

— Ступай, старче, и сейчас же приходи ко мне на подворье со своим внуком. Ежели кто препятствие чинить будет, скажешь, что я велел сей же час явиться ко мне. И на подворье тоже так же сказешь. Ступай.

Старик развернулся и уже сделал пару шагов когда я решил поступить иначе.

— Стой, старче, — я тронул своей камчой одного из воинов поднявших старика.

Это был рязанский служилый, пришедший к нам с вестью от Гриди во время похода на Пронск. Избранная сотня приняла его к себе, а Андрей записал его Семеном Яковлевичем Поповым.

— Семен, ступайте со стариком за его внуком и приводите их ко мне в лагерь.

На великокняжеском подворье меня встречали двое: Ощера, который в этот раз свои чувства не сдерживал и Савва Ольгердович Литвин, младший внук одного из литовских бояр отъехавшего на Москву тридцать лет назад. Ему не светило получить какую-нибудь вотчинку и он пошел служить Великому Князю. Протекции не было, и место нашлось только в Коломне.

Мой наместник Беззубцев его быстро оценил и приблизил к себе, а когда уехал в Рязань, оставил в Коломне за себя. Моё знакомство с ним было шапочным, Константин Александрович представил мне его как своего заместителя когда мы шли в поход через Коломну. Андрей записал его под фамилией Литвинов.

Он синхронно с Ощерой поклонился мне. И также одновременно в один голос они произнесли:

— Здрав буде, государь.

— Здравы будьте и вы. Смотрю хорошо спелись вы тут, вместе кланяетесь, вместе приветствуете.

Савва смутился, а Ощера засмеялся.

— Так это хорошо, государь, когда у твоих людей такая симфония складывается.

Я махнул рукой и тоже засмеялся.

— Симфония говоришь, Иван Васильевич. Ну тогда за свою симфоническую партию господин временный наместник пусть отчитывается перед Челядниным, когда он прибудет дня через два, а ты давай, не мешкая, о проведенном розыске расскажи.

Ощера сразу же перестал улыбаться и изменившимся глухим голосом спросил:

— Где, государь, тебе угодно допросные листы смотреть или сам что еще будешь спрашивать с них?

— Пойдем в твою избу, сначала почитаю листы.

Допросных листов было много, около пятиста. Но большинство интереса не представляли и две трети фигурантов были отправлены обратно в Рязанскую область служить там уже Великим Князьям Московским.

Сто шестьдесят восемь человек Ощера задержал. Сто двенадцать из них вполне можно было помиловать за незначительностью совершенного, но это было не в его праве, а в моем или отца.

А вот пятьдесят шесть листов были составлены на допросах настоящих изменников и крамольников.

Первыми из них были листы допросов самого боярина Кобякова Григория Никитича и его сына, который командовал войском татар и изменников разбитых мною на Мече.

Старый Кобяков не выкручивался и ни на кого свою вину не перекладывал, во всем сознался, повинился, назвал всех сообщников и согласился что заслуживает самой страшной казни. Сын же, в отличии от отца, пытался выкручиваться и максимально переложить вину на других.

Его первым вздернули на дыбу и «наградили» на ней десятком плетей. Когда сняли с неё, и он сразу заговорил: без уверток, без «не помню», без «не знаю» и попыток свои деяния приписать другим. Больше на дыбу не поднимали никого, страшный урок преподнесенный младшему Кобякову развязал все языки.

Два часа я молча читал допросные листы. Ощера навытяжку стоял рядом и ожидал моего вердикта.

Наконец я закончил, положил лист, который читал последним, в стопку ста двенадцати. Все они, как один, просили милости и готовы были кровью искупить вину.

— Этих приведешь к присяге и отправишь в Нижний, — я положил руку на стопку из ста двенадцати листов и сильно прижал их. — Пусть все с казанскими татарами воюют. А эти все, — мои губы как-то автоматически сложились в презрительную ухмылку и я показал пальцем на другую стопку допросных листов, — заслуживают смерти, и многие самой лютой. Но я проявлю к ним милость, все они будут просто расстреляны. Распорядись, чтобы их за ночь всех исповедовали и завтра на рассвете прямо здесь во дворе партиями расстреляешь.

У тайной допросной избы был большой двор огороженный высоким частоколом. По сути это был специально срочно поставленный острог на всполье, сразу же за посадом, где обычно вставили лагерем полки при сборе их в Коломне. На этом поле сейчас начало размещаться стрелецкое войско.

В этом остроге были погреба где содержалось двадцать изменников, чью вину Ощера считал наибольшей. Большинство из них были боярами. Кобяковы отец и сын среди них. Остальные содержались в погребах кремлевских башен и монастырских тюрьмах.

— Кто, государь, будет расстреливать? — как-то нервно спросил Ощера, видимо полагая что с этим будет проблема.

Но я знал, что это не так. Несколько раз вечерами у костров на ночных привалах, эта тема возникала и стрельцы в своей массе дружно говорили, что рука не дрогнет если доведется расстреливать изменников. Это была обычная ситуация характерная для любой войны, когда люди ожесточаются и спокойно убивают врага или того из своих, кто судом приговорен к смерти. На фронте я это видел много раз и сам через это прошел, когда однажды поздней зимой сорок первого пришлось участвовать в расстреле дезертира.

Поэтому из расстрельной избы с направился в стрелецкий лагерь и приказал позвать Руно и сотника замещавшего Кошкина. Им была поставлена задача набрать полусотню охотников, которые завтра на рассвете должны будут расстрелять изменников.

Отдельный шатер в этот раз в лагере мне ставить не будут, я собираюсь ночь провести на своем подворье в Кремле. Туда мне надо по-любому. Коломенский епископ Геронтий болен и не может сам явиться пред мои очи, поэтому придется мне самому идти к нему.

Проигнорировать коломенского владыку будет явный перебор, особенно когда это я сделал в Рязанской области и мало того еще и ущемил монастыри, урезав им тягло и освободив всех монастырских холопов.

Задачу по набору охотников для исполнения моего приговора я ставил в штабной палатке, и когда вышел из неё увидел Семена Попова, который привел старика Савелия с внуком Евпатием. Юноша выглядел старше своих четырнадцати, и не столько физически, он был еще довольно таки щупленьким, а как-то внутренне. Это чувствовалось в том как он держался и особенно в его карих глазах, когда он поднял на меня свой взор, начав отвечать мне на вопросы.

После обмена приветствиями я спросил его:

— Чему тебя, Евпатий, братия обучила кроме копания земли и кручения хвостов коровам?

— Грамоте, государь, письму и счету. Еще, государь, разумею латынь, греческий и польский.

— Ух ты, — не сдержал я своего изумления. — Только разумеешь или грамоте и письму тоже обучен?

— Обучен, государь.

— И как же тебя такого разумного и обученного братия отпустила, — я удивился еще больше.

— А как, государь, было не отпустить, — пришел на выручку внуку дед Савелий, — когда этого свой воин потребовал.

— Молодец Семен, — похвалил я своего воина, — службу знаешь туго. Доложи сотнику, что я тебя похвалил и ступайте в сотню.

«Интересно успеет архимандрит Кассиан пожаловаться владыке или нет? Кадр я у него ценнейший забрал», — с каким-то весельем подумал я.

— Пойдешь служить мне, для начала толмачоем, а дальше видно будет, — предложил я.

— Пойду, государь, — сразу же ответил юноша. Мне показалось, я даже не успел договорить когда он начал отвечать.

— Верховой езде обучен?

— Обучен, государь, — опять внуку помог ответить дед. — И саблей владеть тоже обучен. Я сам это делал.

— Вот и отлично, — я обернулся и жестом позвал Андрея.

Когда он подошел, я распорядился.

— Знакомься, это с этой минуты твой помощник Евпатий. Запишешь его Евпатием Ивановичем, деда его Савелием Андреевичем. Фамилия пусть будет Рязановы. Распорядись одеть их прилично. Евпатию подбери коня и выдай саблю. Проверь как ею владеет и хорошо ли верхом. Всё это сделаешь когда я буду со владыкой беседовать, к нему один пойду. Старика определи в обоз, до Москвы путь не близкий.

Все трое поклонились и отправились выполнять моё распоряжение, а я направился к епископу Геронтию.