Михаил Шахназаров – История в стиле fine (страница 35)
Когда Владиславу исполнилось полгодика, я решил выполнить последнюю волю друга. Наталья пригласила домой, но мне не хотелось вручать это послание в ее доме. Договорились встретиться в Межапарке. Она пошутила о тайне Полишинеля. Рябило зеркало Киш-озера, гортанно перекликались чайки, порывы ветра терзали флаг спасалки. Я молча протянул конверт. На устах Наташи появилась улыбка. Та улыбка, после которой на щеках выступают слезы, та улыбка, которая застывает в укоре. Она заплакала. Горько, тихо, без всхлипов и причитаний. Стало неловко, и я невпопад ляпнул:
– Написал, что любит?
– Ой, Тёма, Тёма… Любит, не любит… Послушай, у тебя была красивая девушка. Запамятовала, как звали. Брови вразлет, высокая брюнетка.
– Лаура?
– Нет, не Лаура. Ну да ладно. Тем более не в имени дело…
– Оля?
– Точно, Ольга! Я помню, как, узнав, что ты у нее не один, ты убивался, Тёмка! Ты стал неуправляем! И ты повторял одну и ту же фразу: «Лучше бы я этого не знал, лучше бы я этого не знал…» Скажи, Артём… А сейчас ты бы сказал то же самое?
– Да эмоции все, Наташ, эмоции мои… Нет, конечно.
– То есть все, как в старой истине, то есть горькая правда? Лучше горькая правда, Артём? Скажи, лучше?
– Не знаю, но… В общем, да.
– Читай!
Быстро пробежал глазами первые строки. Медленно поднявшись, побрел в сторону озера. Наташа со смехом кричала, чтобы я сделал кораблик и отогнал его прочь. Она восклицала, что мы обязательно напьемся, чтобы забыть об этом хоть сегодня, что она догадывалась. Огонек зажигалки нежно коснулся края листка. Белый пепел растворился в отражении тяжелого неба.
«Милая Наташенька, когда ты будешь читать эти строки, скорее всего, я буду на Страшном суде, которого заслуживаю. Но поверь, что Иришка сама захотела этого, а я с собой поделать уже ничего не мог. Я думал, что самая страшная тай…»
Уточки
Соседнюю палату занимала парочка, несколько украшающая больничный быт. Когда меня привезли из реанимации, слышал только их диалоги. Говорили они громко, а хохот казался пьяным. Судя по голосам, один был уже лет достаточно преклонных, второй – намного моложе. Не ошибся. На следующий день разрешили ходить, и первыми, кого я встретил в коридоре, были мои чрезмерно активные для больничных покоев соседи. Чем-то они напоминали булгаковских героев. Старцу было лет 75, не меньше. Лицо, изрезанное каньонами морщин, нос, похожий на безжизненный пенис, остренький подбородок с проплешинами растительности. Голова напоминала осеннюю клумбу после урагана. Сухие волосы были как-то неестественно взлохмачены. Ноги старика походили на стебли гвоздики. Тоненькие, обтянутые зелеными спортивными штанами, напоминающими кальсоны. Вместо привычных для больницы тапочек – полуботинки, которые любят туристы-экстремалы. Из-под спортивных кальсон была выпростана клетчатая фланелевая рубаха.
Второй персонаж был не менее импозантен. Его лицо мне сразу показалось знакомым, и, немного разогнав память, я вспомнил, что это Гриша Смольский. Успешный в прошлом аферист и выжига. Несмотря на провалы в бизнесе, Гриша старался держать марку. По отделению ходил в длинном кашемировом пальто темно-синего цвета, покрой которого был датирован концом прошлого века. Из-под этого символа псевдоблагополучия были видны красные спортивные брюки с черными лампасами, а дополняли гарнитур белые сандалии, обутые на босую ногу. Оправа очков казалась именной. Но имя GUCCI было лишь выгравировано на дужке: настоящего мастера звали «китайский штамповочный станок». Гриша, увидев меня, не признал. Вернее – сделал вид. Мол, это не я, не Гриша Смольский. У Гриши Смольского всё хорошо, а я просто на него очень смахиваю. По его лицу было видно, что в мозгу он филигранит очередную «афу», на которую в наше время не клюнет даже беспредельно доверчивый человек. Резонно подумав, что не у одного меня в этом храме болезней должно быть плохое настроение, решил поздороваться:
– Здравствуй, Григорий. Как сам?
– О! А я тебя и не узнал! Ты знаешь… Ничего, ничего. Не как раньше, конечно, но терпимо, – соврал Григорий.
– Терпимо, Григорий, понятие с оттенком мученическим. Мне говорили: ты видеостудию с мартышками перед камерами открыл.
– Врут. Я такой херней никогда не занимался. (Мне показалось, что я угадал.) А ты-то сам как? Чем дышишь, Майкл? – Мое имя он произнес нараспев.
– А я на стройке.
– Да ладно… В недвижку ударился?
– Нет, Гриша. Не мое это все. Недвижка, биржи, страховка… Пошел на стройку бетонщиком.
Ученые подсчитали, что человек в среднем врет двенадцать раз в день. Если бы в тесте участвовал я, их показатели значительно изменились бы. Но, не успев испортить Грише настроение, я его тут же поднял. Чужие неудачи Гришу веселили больше, чем собственные.
– Слушай, но тяжело ведь, наверное, охеремонно! Вот тебя угораздило! А платят сколько? (Этот вопрос до сих пор у нас считается незазорным.)
– У нас не платят Гриша, мы зарабатываем. Зарплату выдают каждый день. Тридцать лат на руки. – Я нагло копировал героя фильма времен хрущевской оттепели.
– Ну на эти бабки сейчас не разбежишься. У тебя же семья, наверное… Слушай, Майкл, а мне вообще говорили, что ты к родне, в Штаты слинял.
– По поводу семьи ты прав. Четверо детей, один еще питается грудным молоком. Жена работает санитаркой в этой больнице и подрабатывает уборщицей в Обществе слепых. Живем скромно. Я бы сказал, очень даже скромно. Но, слава Господу нашему Иисусу, помогают братья по вере нашей. Хвала им и благоденствие и в миру, и на небесах. (На этих словах Гриша начал переминаться с ноги на ногу, и по расширенным зрачкам было видно его искреннее удивление и даже сочувствие.)
– Ты что, в секту ударился? – чуть ли не шепотом спросил он.
– Не в секту, Гриша, а в братство. В великое братство отца Виссариона, пророка истинного и человека святого. Вот меня выпишут, и я тебя к нам на службу приглашу. Очистишься от скверны, станешь пути праведные видеть, а не лживые.
– Нет, Мишаня… Спасибо, конечно, огромное, но я как ходил в Синагогу, так и буду ходить. Братство помогает… Я слышал, что братство это ваше только и делает, что на Виссариона горбатится, а само впроголодь живет. Да, Мишаня… Вот тебе и Америка.
– А по поводу Америки, кстати, правда. Поехал к тетке в Лос, выебал на вечеринке у Мадонны Пэрис Хилтон, она отписала на меня парочку отелей. Я их благополучно пропил в компании с Дональдом Трампом и Куртом Воннегутом, а потом, накурившись травы, перепутал полицейского с Микки-Маусом. Меня выслали за неуважение к стране и больше там не ждут.
– Ясно… Кроме меня, ты здесь зрителя не нашел. Я сразу заподозрил, что гонишь. Живем очень даже скромно, а в руках пачка «Parliament». Да и костюмчик спортивный недешево стоит. – Гриша погрустнел.
– Да ладно, Гриня. Ну пошутил.
– Шутник, б****. Водку будешь?
– Водка в отделении урологии – это как фейерверк на заводе по заправке газовых баллонов. Не буду. Мне кашку есть надо и пить «Актимель». А еще йогурт «Растишка» нямкать. Смотришь – и вправду подрасту, поумнею.
Разговаривая с Григорием, я уловил зажеванный чем-то запашок спиртного. В этот момент подошел дедок. Звали его Валдис. Взяв Гришу под локоть, он предложил сходить покурить. Учитывая непомерную разговорчивость старичка, я от идеи прогуляться вместе с ними отказался. Говорил Валдис очень громко. У него был мобильный телефон. Я не обратил внимания на модель, но, скорее всего, этот аппарат разрабатывали специально для глухих. Когда мне было запрещено вставать, я оценил это чудо техники. Даже за стеной был слышен голос звонящей ему жены. Все разговоры были в одном стиле.
– Ну как ты там, Валдис? – вопрошала благоверная.
– Да хер его знает, родная. Сам не пойму. То хорошо, то опять тянет.
Хорошо было Валдису, когда его мозг находился подшофе, а тянуло у него не печень и не селезенку. Тянуло его в магазин в моменты похмелья.
– Ты скажи, что тебе покушать привезти завтра?
– Ничего не вези. У меня еще с прошлого раза осталось. Привези лучше бутылочку бальзамчика. Мне тут один человек сказал, что в моем случае это очень полезно.
– Я тебе дам, б****, бальзамчика. Я тебе, сука, такого бальзамчика дам! Завтра жди, приеду.
– Светочка, подожди милая! Не бросай трубку. Как там котик наш?
– Котик жив, и в отличие от тебя жрет корм, а не водку.
Все разговоры были примерно в одном стиле: про бальзамчик, котика, имени которого я так и не узнал, и надорванное здоровье Валдиса. Иногда Валдис обращался ко мне.
– Пойдем, молодой человек, уточек покормим.
– Я уже свою «уточку» час назад откормил. Вернее, отпоил.
После этого он ко мне не приставал.
Общаться с Гришей и его товарищем меня тянуло не особо, лежать в палате надоело, а теплую куртку и кроссовки не привезли. Сказали, что непредсказуемый характер может отправить меня дальше газетного киоска или магазина. Поэтому, когда читать было уже невмоготу, я мерил шагами коридор отделения. Отделения, в котором не было ни одной молодой и симпатичной медсестры. Хотя, наверное, всё же были, просто не в моем вкусе.
В очередной раз наматывая круги, увидел стоящего у открытой палаты Валдиса. Уперев руки в бока, он медленно покачивал головой. Палата была пуста, а исходивший из нее запашок говорил, что там провели дезинфекцию.