Михаил Шахназаров – История в стиле fine (страница 37)

– Ну, вот все и готово, товарищ подполковник! – отрапортовал заключенный. – Готов наш старт к планетарному господству.

– Нас интересует не господство, а лидерство, товарищ Шпунге, – поправил Липатов. – А я с удовольствием посмотрю, что вы там нарисовали. Чем, так сказать, мы можем помочь стране, миру, а может, и вам.

Фима разложил на столе несколько листов ватмана. Углы были прижаты пепельницей, графином с водой, маленьким бюстом Ленина и настольными часами с большеглазым умирающим красноармейцем. На ватмане застыли огромные емкости с надписями «Зерно», уродливые гигантские пароходы, острова с пальмами и толпа людей, напоминающих какое-то дикое племя.

– Что это? – в изумлении спросил Липатов, тут же закурив.

– Это, товарищ подполковник… – выдохнул Фима, – Это, товарищ Липатов, ГМЭ – Глобальный Мировой Элеватор. И он будет построен здесь, на берегах Балтики. Какова одна из важнейших задач всего мира? – вошел в раж изобретатель. – Правильно, накормить всё народонаселение этого самого мира. Чтобы кусками хлеба давились не только империалисты, но чтобы эти куски хлеба ели и негры, и другие угнетаемые, голодные и отвергнутые жизнью народы.

– А что это за гигантские бочки с надписями?

– Это не бочки. Это сверхвместительные элеваторные емкости. Сюда будет свозиться зерно со всего мира. И именно отсюда оно будет распределяться по странам, которые нуждаются в хлебе. А вот это, рядышком, это резервуары с водой. Данный проект я назвал «Арык». Мы его будем развивать параллельно. В его функции будет входить накопление питьевой воды со всего мира и отправка ее в страны где с водой проблемы. Для этого будут построены гигантские танкеры-водовозы. Как вам идея, товарищ подполковник?

Липатов глубоко затянулся, открыв шкафчик, достал бутылочку коньяка и, выпив небольшую стопку, по слогам протянул слово «хо-ро-шо». В этот же день, после короткого путешествия на «воронке», Фима имел еще одну беседу. На сей раз напротив сидел врач психиатрической лечебницы закрытого типа, Яков Соломонович Гринберг.

– То есть вот с детства одна мечта, да? Чтобы негры жрали хлеба не меньше чем белые?

– Нет. Были и еще мечты, конечно. Но не столь масштабные, – ответил Фима.

– И какие же?

– Чтобы негры ели не только хлеб, но и докторскую колбасу. Чтобы они не умирали от жажды.

– А почему только докторскую? – поинтересовался Гринберг.

– В ней нет кусочков белого жира. Он пагубно влияет на организм.

– То есть ты за сытых и напоенных негров, обилие хлеба и докторской колбасы.

– Именно, доктор, – закивал головой Фима.

– А в виски и в проститутках угнетаемые не нуждаются?

– Зачем развращать чистых в помыслах и в деяниях людей?

– Значит, воплощение идеи всеобщего благоденствия… Видимо, именно отсюда появилось желание п***ить в промышленных размерах стройматериалы, чтобы двигать их налево. Ну да, чего для угнетаемых народов не сделаешь?! Скажи, Фима, а Юлик Шпунге, играющий в «Аллегро» на тромбоне и приторговывавший американскими джазовыми пластами, это не…

– Это мой родной дядя, – перебил Фима.

Яков Соломонович грустно улыбнулся и позвал санитаров. Фиме давали таблетки, но их действия на себе он не ощущал. Через месяц Фима шел по улицам осеннего города, думая, что все же неплохо быть фантазером, имея небольшие актерские способности. А еще неплохо иметь играющего джаз дядю, приторговывающего винилом. Документы на отъезд Ефим начал оформлять сразу по выходу из больницы. И перед ним даже не стоял вопрос, брать с собой Ирочку или оставить ее в Союзе. В Штатах она наверняка прыгнет в постель к какому-нибудь миллионеру, покажет ему секс, который не снимают даже в штатовском порно, а потом будет каждый день молиться за бывшего мужа и его гешефты.

Народу на проводы пришло много. Был даже какой-то сумрачный хасид, которому Фима, после первых ста граммов, зачем-то поцеловал руку, а потом приложился губами к пейсам. Был антиквар Гурик, предложивший организовать провоз серебра, набрался наглости и пришел Вова Цимлянский. Провожающие пили и ели продукты, при виде которых в голодный обморок упала бы целая африканская страна. Фоном играл Бенни Гудмэн, на поблескивающем паркете эротично отплясывала Танечка, по которой Фима так будет скучать. После нескольких анекдотов, кто-то попросил Фиму рассказать о его чудесном освобождении. Это был великолепный мини-спектакль. Фима показывал, как разворачивал ватманы, как курил подполковник Липатов, как смеялись над ним санитары в больнице. Все смеялись и предлагали сделать паузу на тост. Забрали Фиму ранним утром. На сей раз суда не пришлось ждать долгих полгода. И всё было так же. Так же серо безлико и безнадежно. Только вместо цифры десять прозвучала цифра одиннадцать…

Экзамен

В узком коридоре сидело шесть человек. Рядом со мной мяла талончик бабушка в коричневом берете.

– Нервничаете? – тихо спросила она.

– Нет. А почему вы так подумали? – спрашиваю.

– Ну, у вас голова просто дернулась несколько раз. Это заметно.

Откуда ей было знать, что в моей голове проходило столько мероприятий одновременно. Там шел Всемирный фестиваль реконструкторов, праздник латышского хорового пения, уездная олимпиада кузнецов и еще много других представлений, способных расколоть на несколько частей голову любого человека. Поэтому и голова моя дергалась не случайно. Это я увернулся от томагавка, брошенного ехидным гуроном, и спрятался от нескольких стрел, пущенных шотландскими лучниками.

– Как думаете, сдадите? – не унималась бабушка.

– Если честно, то я о другом думаю. Но надеюсь… надеюсь, что сдам.

Думал я о том, что ночной загул перед сдачей экзамена на латвийское гражданство, стал лишним доказательством моей клинической недалекости. Бабушка продолжала задавать вопросы, а я то кивал головой, то, вздыхая, произносил: «Ой, и не говорите». Вскоре всех пригласили в небольшую аудиторию. За длинным столом расположились четыре женщины. Лица их были суровы, взгляды холодны, помыслы не сулили благого исхода. Я увидел их в форме. Красивые черные пилотки с адлером, красные шевроны со свастикой и по правую руку от каждой лежит вальтер. Когда экзамен подошел к финальной стадии, в моей голове неожиданно появилась группа шахтеров. Они тут же включили отбойные молотки и начали долбить в районе ушных раковин. Оставалось написать сочинение. Совсем короткое, наивное и тупое сочинение. Тем было несколько, и в этот момент какой-то ливонский рыцарь начал поединок с уродливым чужестранцем. Рыцарь заорал: «Напиши о том, как ты ездил в деревню к бабушке! Напиши, что твою бабушку звали Му́дите, она была латышской, а ты помогал ей по хозяйству!»

– О чем вы будете писать? – повторила на латышском вопрос экзаменующая. – Или вы меня не слышите?

– Простите. Конечно же слышу. О бабушке. Я буду писать о бабушке, – ответил я.

– Но здесь нет темы про бабушку. Есть про хутор, баскетбол и танцевальные праздники.

– Тогда я напишу про хутор. Про хутор, на котором жила моя бабушка.

Мне показалось, что женщина улыбнулась. В этот момент хористы, оттолкнули шахтеров и затянули песню, способную усыпить всех заклинателей змей и их питомиц. Этот жуткий мотив подстегнул меня, и я начал выводить латиницу:

«Раньше я любил ездить на хутор. Хутор находится в До́бельском крае. Там очень красивая природа и много лесов. Я очень любил ходить в лес по грибы. Обычно мы ходили с моей бабушкой Мудите. Она была очень старая, но резвая, несмотря на то, что долгое время прожила в Сибири. Иногда она даже бежала в хлев и курятник, но, бывало, падала. Потом вставала и бежала вновь. Бабушка любила скотину, собаку, кошку, пчел и людей. По вечерам она пела латышские народные песни и щедро угощала меня брагой. Я ложился на каменный пол кухни и слушал. Иногда так и засыпал. Но больше всего мы любили собирать яблоки. У бабушки Мудите был яблоневый сад. Собирать яблоки с ней было счастье. До сих пор перед глазами ее горб и добрая улыбка. Но потом бабушки Мудите не стало, и я перестал ездить на хутор».

– Молодец! – плашмя хлопнул меня по спине мечом ливонский рыцарь. – Написал от души. Так написал, что пробрало.

В этот миг я услышал голос женщины-экзаменатора. Она говорила, что сочинение написано хорошо, что в этих строках есть душа, что они удивлены, как разветвлены корни нашей семьи. Но всё портят ошибки с «га́румзиме» или с макронами, знаками, обозначающими долготу звука.

– Они специально валят тебя, старина, – заорал сквозь начавшийся в голове шторм капитан рыболовецкой шхуны. – Даже мы, латыши, не всегда ставим правильно гарумзиме. Но не отчаивайся, придет время…

В это время шхуна наскочила на рогатую немецкую мину, и в мой голове сильно рвануло. И я вновь услышал голос женщины-экзаменатора.

– …повторю, хорошо написано, но увы, принять экзамен мы не можем. Извините, а можно вопрос?

– Конечно. Задавайте.

– Почему такой грустный финал? И от чего умерла ваша бабушка?

Я понял, что мне абсолютно нечего терять. Понял, что больше никогда не пойду сдавать этот экзамен. Оторвав взгляд от пола, посмотрел в глаза этой дамы и, выдержав паузу, ответил на русском:

– Бабушка?.. Инсульт. Она взобралась на яблоню и скидывала вниз красные, спелые плоды. А потом резко п****нулась на землю. Ё**улась вниз как подстреленный дрозд. И воткнулась в небольшую ямку у ствола дерева. До сих пор перед глазами картина: бабушка, ее высоко поднятая рука, а вокруг кровавые яблоки.