Михаил Сергеев – «The Coliseum» (Колизей). Часть 1 (страница 78)
– Где-то я такое уже слышала? – Галина с удивлением смотрела на Толстову. – По-моему, в той же книге… Впрочем, соглашусь… Произошла гибель статуса. На собственных глазах. Вон, Ерофеев, Сорокин, да всякие «Эроны» по-крестьянски открыто смакуют лесбийство и женское скотоложство, а ее жизнь строилась и проходила в убеждении высокой и недоступной для простых смертных причастности к «играм» патрициев. Разговоры-то об «этом» велись с придыханием. Богема! А тут всякая подворотня смаковать взялась. Пожалуй и самоубийство шалость… в таком-то фиаско!
– Самоубийство не шалость.
– Ой, Люд… Не цепляйся, – на лице собеседницы мелькнула досада, – там и про Берберову много чего написано.
– Так ведь она – чудовище, – Толстова выводила что-то пальцем на скатерти. – «Сильная», «непреклонная», «свободная». Куда же дальше-то идти от женского начала? И по-настоящему независимая настолько, что безжалостно выбрасывала «лимон», если он выжат ею окончательно. «Лимон» – это муж, – она уточняющее подняла брови, – поэт того же серебряного века – Владислав Ходасевич. Больной и умирающий. Бросила! А попадись она Ерофееву – не вышло бы. «Лимоном» стала бы сама… судя по воспоминаниям жен.
– Я тебя умоляю, Людка… а мужики слепы, что ли? Когда выбирают. Ведь за спиной целый ряд. Клюнул и поделом, – бросила Галина Андреевна, но тут же, обернулась в сторону голосов, поправляя волосы.
«Ну, Тимур, поднимай, – донеслось тут же. – Поддержи огнем и манёвром!»
– Ты меня пугаешь Галя, – хозяйка откинулась на спинку стула. – А вот про обмен… верно сказано. Даже если грант, отработано с умственным изыском.
– Знаете, девчата, все, устраивая жизнь, хотят выменять свое счастье на что-то. И мы… тоже, – вставила, хотя и неуверенно, жена Байтемирова.
«А ты не так проста, – подумала Галина Андреевна, с интересом глядя на нее. – Впрочем, верно… Я же оцениваю, взвешиваю, однако сразу поправилась: – Ну, нет… я хочу любви! И только потом всего остального!»
– И все-таки… любовь обменом не получить. Автор тысячу раз права, – повторила Толстова и сложила руки под столом, слегка раскачиваясь. – Слишком велика разница в значении этих слов. В их высоте. Второе – применимо ко всему, первое – лишь к единственному. «Обменом», можно получить все, что видишь, любовью – ничего, кроме такой же…
– Ну ты даёшь! – подруга Бочкарева с восхищением смотрела на нее. – Тебе романы писать нужно!
– Да, да, Людочка, она права! – поддержала Галину соседка.
– Не нужно ничего писать. Рожать, воспитывать и любить. Вот и все задачи женщины. Любить… даже после предательства.
Несколько секунд прошли в тишине. Каждая вспоминала что-то свое.
– Холодно, прикрою, – тихо сказала хозяйка и поднялась. – Мой-то про Андрея плел вчера… догадки какие-то, мужики тоже переживают.
– Какие? – Галина посмотрела на подругу.
– Да не стоит даже углубляться… – та махнула рукой, бред… – они с Виктором и не такое после застолий болтают…
– Ох, дай бог, чтобы все улеглось. Матери-то как? Я бы слегла, – жена Тимура Егоровича была рада сменой темы, хотя, приятной и ту назвать было нельзя.
– Так она и не выходит… – угрюмо заметила Галина Андреевна, – там жена Крамаренко днюет и ночует. Сестра должна приехать… тоже, по слухам, что-то знает…
– Женщины, давайте оставим… ведь все равно толком ничем помочь не можем. Будем просто надеяться. Подождем. Толстова опять присела. – Надо бы попросить Виктора поговорить с Крамаренко. Они ведь знакомы?
– Ну… так…
– Может помощь какая нужна. А то на слухах… Вдруг они не хотят распространяться? Вон, Полина-то ничего ведь не сказала… – она посмотрела поверх Галины в сторону комнаты. – Еще сильнее разошлись.
– Еще бы! Кому приятно… – Галина Андреевна вдруг задумалась. – А ты, наверное, права Людка. – Она тоже оглянулась. – Пошли, что ли? Судя по голосам, мера пройдена.
В этот момент из комнаты громко донеслось:
– По себе знаю… водка укорачивает жизнь! Если с утра не выпьешь – день тянется и тянется!
– Ну вот. Самсонов уже готов, – Толстова вздохнула.
– Да, да. И так уже долго сидят, – согласилась супруга Тимура Егоровича. – Идемте.
– Галина!.. – выпивший Байтемиров поднялся навстречу, держа в руке бокал, – выпьешь, скажу, какой мужчина тобой интересуется! – Он хитро посмотрел на Виктора.
Тот попытался напрячься, но вышла только глупая улыбка.
Женщина, заметив общую неадекватность, спокойно взяла вино и пригубила.
– И кто же?
– Птицын!
– А-а-а! – разочарованно и облегченно протянула виновница позора младшего научного сотрудника. – Думала, что серьезное.
– А ты его называешь «что»?
– Думаете, следует: «оно»?
– Опять? Не зря, не зря назвал тебя немилосердной хищницей, – ухмыльнулся Тимур.
– Даже так?! – весело улыбнулась та. – Помнит? Мое восхищение. Успокойте – ведь какой подарен опыт! Могу обогатить: по миру гуляет новость – не боги обжигают горшки, а богини!
Они рассмеялись.
Байтемиров оглянулся. Никто, к его удивлению, уже не обращал на них внимания. Спокойная длительность диалога объяснялась просто – женщина заметила это раньше. Как и всё. Как и всегда. Причем незаметно – ведь роль бедного «мне» уже исполнил другой.
Еще через час наш ветер-старик с ухмылкой провожал домой известную читателям пару. Другую же, как более предсказуемую, поручил внукам.
Сестра Бориса Семеновича буквально ворвалась в квартиру:
– Галочка!
– Лида!
Они обнялись и расплакались.
Через час, все еще всхлипывая, женщины продолжали начатый в прихожей разговор.
– Как не передал?
– Я думала… оставил. Глядь, на другой день – нет.
– А Борис тебе сам это говорил? – Метелица не удивлялась, но чувствовала, что за рассказом стояло большее, нежели можно предположить.
– Ну конечно, в прошлый приезд. Брат был уверен, что снимок обрезан… часть не вошла. Он раскопал где-то в более поздних литографиях почти копию – говорил, видно делали неаккуратно. Так вот на ней женщина та стоит перед иконой, а у мужчин – крылья. То есть они – ангелы. Еще несколько раз добавил – точь-в-точь сон матери Рылеева! Историю ту рассказал. Сокрушался очень, переживал.
– Но почему? Мне никогда подобного не говорил… И почему хранил в сейфе? Странно.
– Да, да… так сокрушался. – Гостья вдруг смолкла. – И еще… та женщина… стала похожа на тебя.
Метелица подалась назад.
– На меня? Но почему? Мне никогда подобного не говорил… Странно.
Сестра снова поколебалась…
– А тебе, Галь, ничего та история не напоминает? Ну, со спасением сына Рылеевой?
– В каком смысле?
– А помнишь, Лена в коме лежала, три дня… в Москве…
Метелица задумалась.
– Ты хочешь сказать…
– Да ничего я не хочу, просто Борис тогда обмолвился… мол, вот и вымолили… Я-то, уж прости, думаю… может связано как?
И женщины снова зарыдали.
Таксист
Пьер Безухов, герой, образ и человек, стоял в небольшом зале, с темнотой вместо потолка, пронизанной струйками белого тумана. Слабое освещение подвешенного абажура, шнур которого терялся в ней, выхватывало лишь стол, покрытый биллиардным сукном, те самые струйки и трех человек за ним. Люди разговаривали. Еще пара стульев была свободна. Чуть в глубине, как ему показалось, проступали контуры ниш. Двое, сидевшие вполоборота, бросили на гостя равнодушный взгляд. Третий, над спиной которого высилась лысая макушка, как и у правого, даже не обернулся.
Никто не придал значения его появлению. Разговор, судя по мягкой приглушенности, должен был протекать спокойно и размеренно, в некой бесконечной обыденности… но «вопреки» и «все-таки» нарушался всплесками эмоций.
Несколько минут Безухов стоял ошарашенный и просто слушал.