Михаил Сергеев – «The Coliseum» (Колизей). Часть 1 (страница 77)
– Все тщательно избегают факт провала такой системы отбора, – продолжал Самсонов, – причина проста – система приносит деньги. И тем, кто отдает их, пользуясь, я бы рекомендовал пройти тесты честно и несколько раз. Уверяю – перестанут платить.
– Постой! Кто там играет? Локомотив? – Байтемиров потянулся за пультом на журнальном столике.
– Началось… – недовольно протянул хозяин.
Тот переключил канал. Четверо журналистов обсуждали референдум в Крыму. Француз и поляк отвалились на спинки стульев и с интересом наблюдали за диалогом двух своих коллег – журналистом «Вашингтон Пост» с россиянином.
– А Косово? Безо всякого референдума признали все! – второй развел руками.
Американец наклонился вперед и, меняя окончания слов, горячась, воскликнул:
– Но там не было аннексии! Мы не присоединили край!
– Но признали! И разместили самую крупную военную базу в Европе! А власти Косова шагу не могут сделать без одобрения госдепа! Это аннексия де факто! Как Гавайи, как Фолькленды, как Майорка, наконец! И множество «нужных» вам территорий.
– Тогда с вами не о чем разговаривать! Здесь не видеть, а чувствовать надо!
Вдруг русский опустил голову. То ли отчаявшись, то ли понимая бессмысленность возражений, он сник. На несколько секунд в студии воцарилась тишина. Ведущий, было, повернулся к нему стараясь сгладить напряженность, как тот вдруг, не поднимая головы, проговорил:
– Да как вы можете говорить так? Оценивать? Вы, на города которых за всю историю не упала ни одна бомба… Нам, которые заплатили за мир на земле самую чудовищную, баснословную цену? Как можете понимать, понять нас… наш страх, оценки, наши слезы по убитым в каждой семье?! Если ни один американский ребенок не был сожжен в печах нацистов. А моя мать до восьмидесяти лет просыпалась, слыша во сне вой полутонных бомб! Они воют! Страшно! Вы, не знающие что такое горе… не знакомые ни с чем, кроме кока-колы и… Хиросимы, пепел которой оправдали так же – сидя в студии, в тысячах миль от теней на асфальте. Детских теней… чужих детей. Вы оставили мирным жителям только их… Кто дал вам право судить, не испытав ужаса, пепла и слез? Не лишив каждую американскую семью мужа, сына, дочери? Даже если мы в чем-то не правы?! Это право другое, незнакомое вам… человеческое, а не капитолийского холма. Че-ло-ве-чес-ко-е! И дается оно снизу… Обретается бедой. И никак иначе! А вы здесь – в конце очереди. В самом ее конце.
Экран погас.
– Ну, дал бы досмотреть! Тимур Егорович! – Бочкарев недовольно разломил хлеб.
– Да правильно. Нечего рвать жилы… без толку. Горбатого только могила исправит, – поддержал того Самсонов. Но тут же удивленно, глядя на остальных, воскликнул: – Постой, постой! Какой референдум? С какого бодуна? О чем они?!
– Действительно… о чем? – скривив рот, Бочкарев поднял брови.
– Ну-ка, Тимур, щелкни еще раз!
Но как ни старались, снова увидеть студию не удалось. Однако выпитое сыграло роль, и удивительное происшествие, невероятность которого этой осенью могли бы подтвердить все, тут же забылось. Напомнив весной, совершенно другому человеку из их знакомых, в совершенно другом месте.
Меж тем на кухне продолжался не менее интересный разговор.
– И что, и встретила… говорила о Елене Борисовне?.. – супруга старшего из гостей выказывала неподдельный интерес.
– Да я сразу поняла, зачем Полина приходила. Про заявление мне давай толковать… а сама смотрит: знаю ли чего? Это я-то! Весь универ в курсе, а она, наивная…
– Так действительно всё серьезно? – супруга Тимура Егоровича покачала головой, невольно выдавая скрытность мужа.
– Очень. Скажу больше… – Галина Андреевна понизила голос, – это было дня два как, а сейчас, говорят, и Елена уехала, не сказав ни слова…
– Это в таком-то состоянии?!
– Да кто говорит-то? – Толстова укоризненно посмотрела на рассказчицу.
– ОБС, конечно.
– Кто???
– Одна баба сказала. Ты помнишь, чтоб мои слова не подтверждались?
– А Полина? Она же лучшая подруга?
– Настолько лучшая, что на собственной машине забирала ее и поклонника из отеля.
– Елена Борисовна? Поклонник?! И кто он? – жена Байтемирова продолжала искренне удивляться.
– Поразительное легкомыслие! Доверять подруге такое!
– Да кто же он? Кто?
– Вас интересуют они вообще? Или только в последнее время? – рассказчица глянула на нее, чуть склонив голову и, не дождавшись ответа, добавила: – Нынче один крупный бизнесмен… владелец торговой сети. Впрочем, говорят, между ними пробежала кошка… думаю, просто кто-то плетет интриги. Все так старо…
– Галка, это не то, что стоит обсуждать, – Людмила укоризненно посмотрела на нее.
– Да я и не обсуждаю… само же завязалось. Вроде и в семье стало налаживаться. Муж-то – золотой.
– Да, Андрей прекрасный человек, – согласилась хозяйка. – Самсонов говорит о нем всегда с уважением. Только странный какой-то. – И задумавшись, начала тереть полотенцем стакан.
Если бы она знала, что в эти мгновения муж думает о том же, возможно всё и в этой истории пошло бы по-другому. Но не случилось. Как, помните, с браком Бочкарева. Первым и единственным. Интересно было бы знать, в каком решении судьбы произошла ошибка? Только не торопитесь с выводом, дорогие мои.
– Не таким станешь… Борисовна с характером, – продолжала Галина Андреевна. – И своего не упустит, и кого надо придавит. Хоть мужа, хоть любовника.
– Галка! – Толстова ударила стаканом о стол.
Шанс повернуть события исчез, и все тут же отвлеклись на громкие голоса в комнате.
– Разошлись… – подруга Виктора задумчиво посмотрела на окно. – Надо открыть… душно…
Людмила встала, направилась к окну и, по пути, щелкнула кнопкой вытяжки. – Забыла… молотит уже часа два.
Пластиковая створка, недовольно скрипнув, приняла свежий воздух.
– Какая чудесная погода! Вчера уток на Ангаре видели… не улетают, дурочки, – она вернулась на место.
– А Тимур говорит, на севере области охотники уже выходят из тайги. Снега столько, что собаки вязнут – соболя не взять… – протянула супруга Байтемирова, думая о другом, и тут же добавила: – Надо ж, какое горе. Может, узнала, где Андрей, да за ним? Елена-то… – женщина, как более старшая, принимала к сердцу сказанное с учетом своего опыта.
– Вполне возможно, но… в таком состоянии – сами же заметили. Она вообще как-то резко изменилась… – Галина Андреевна пожала плечами, – гляжу, с полгода назад, книжка на столе – «Страсть» Ирины Жеребкиной. А я ее читала. Любопытная вещь. Там обсуждаются женские сексуальные заповеди: убивать, прелюбодействовать, красть, завидовать. Думаю, первое – спорно.
– Это что под ним понимать, – Толстова, усмехнулась. – Убивать можно разное в человеке.
– Может быть, – согласилась подруга. – О Марине Цветаевой, довольно подробно… да и оригинально, чего уж… У нее ведь были не только мужчины, но и женщины… Утверждает, что та всю жизнь занималась неэквивалентным обменом стихов на любовь. Свои стихи на чужую любовь. Не правда ли, в прозе тоже знакомо? – она с любопытством смотрела на собеседниц.
Жена Тимура Егоровича повторила движение плечами, но как-то растерянно. Толстова не реагировала.
– Даже утверждает, – будто не замечая повисшего дискомфорта, продолжала Галина, – что «когда субъект посвящает свой стих или письмо другому… он заведомо отдает нечто большее, чем есть сам»[12].
– Вполне безобидное утверждение, – заметила старшая, пытаясь скрыть возрастной диссонанс отношения к теме.
– Я тоже видела эту книгу у нее, – сказала Людмила. – Полистала, просмотрела… двоякое впечатление. Не такая уж она и безобидная. Вон, про Лилю Брик – любовницу Маяковского, и других… Мотивы копания понятны… а что дает читателю? Что меняет к лучшему?
– Ну да. Жили вызывающе втроем, – замечание Галине было безразлично. – Но я закончу о Цветаевой… Делается интереснейшее заключение, вывод… о причинах ее неудач и несчастий, так и пишет. Почему «обмен» всегда грубо и жестоко разрушает ее. Оказывается, потому что «никогда в истории… литературы стихи не удалось поменять на любовь»[13]. Представляете! Не подозревая, а только констатируя факт она ставит точку на уверенности людей в «приручении» любви. А ведь женщина! Но мне импонирует другое: возможность изобретать ее новые формы, законы. А значит, обоснование уже «страсти» однополой и ее количественных производных, что и могло явиться целью выделения гранта. О гранте – самым мелким шрифтом указано. Но рассмотрела! – Галина Андреевна довольная, чуть свысока посмотрела на собеседниц.
– Ой, я ничего в этом не понимаю. Страхи какие-то! – попыталась «сдаться» супруга Байтемирова, делая движение рукой, будто сметала крошку.
– А Лиля! – первая не унималась. – Чего стоит только название главы! «Женская сексуальность в эпоху сталинского террора»!
– И кого-то волнует?! – в голосе «старшей» послышались нотки возмущения. «Сдача» сопротивлялась.
– Распирает и колбасит! Автор, конечно, эпатирует, когда спрашивает, не она ли «разыграла карту русской литературы XX века, канонизировав своим письмом Сталину «лучшего, талантливейшего поэта советской эпохи» Владимира Маяковского. Не был бы другим, без нее весь ход советской литературы?»[14]
– Знаешь, я ничего никогда в Маяковском не находила, – хозяйка поморщилась. Разговор становился неприятным. – Какой-то искусственный монумент. И вовсе автор не эпатирует… просто видит то, что и все мы, обычные люди. Они всегда видят правильнее. А Брик, когда на его последнюю перед самоубийством телеграмму «Люблю. Целую» ответила: «Придумайте новый текст… этот надоел» – просто убила в нем мужчину. А поэта никогда и не было. Она ведь тоже покончила с собой в восемьдесят семь. Вот скажите… – Людмила чуть склонила голову вбок, – что нужно испытывать в таком возрасте, чтобы сделать это?! Кого ненавидеть… в чем разочароваться? Наверное, всех и во всём. Думаю, ее убила невозможность пережить понятую никчемность прожитых лет… которые, оказалось, пронеслись мимо, а женщина-вамп, как и подобные, осталась на месте.