Михаил Серегин – Когда стреляет мишень (страница 9)

Их можно было легко снять одной очередью, но это меньше всего было нужно человеку, который медленно и выверенно осуществлял подготовку к своей жестокой, короткой, как вспышка гибельного выстрела, миссии.

Подготовив оружие, он взглянул на часы. Двадцать три пятьдесят восемь. Через две минуты его жертве должно прийти важное сообщение по пейджеру, а еще через четыре-пять минут он окажется в зримой досягаемости для одной-единственной – роковой – пули.

И он, Афанасий Фокин, должен найти этот единственно верный путь для крошечного куска металла. Иначе точно такой же кусок найдет его самого.

И тех, кто ему так дорог...

Сергей Всеволодович произнес благодарственную речь всем собравшимся и начал чокаться с самыми важными гостями, в число которых случайно попал и Свиридов. Владимир не пил даже шампанского, бокал которого покоился в сильных пальцах Коваленко, и не имел ни малейших поползновений чокнуться с ним. Тот сам протянул руку с бокалом, дружелюбно улыбаясь Свиридову. И тому не оставалось ничего иного, как тупо ткнуть стаканом минералки в звонкий бок коваленковского хрустального сосуда.

Аня в этот момент продолжала свой, по всей видимости, весьма увлекательный разговор с Рябининым и вовсю пила вино и коньяк, богато выставленные на столах. По всей видимости, она была уже изрядно пьяна.

– Ваше здоровье, – выговорил Владимир и опрокинул в рот осточертевшую минералку так, как если бы это была нормальная водка.

Зиновий Евгеньевич оглянулся на него и что-то сказал сначала Ане, а потом подошедшему к нему с вновь наполненным бокалом Коваленко.

– Возникли новые дела... очень жаль, – услышал Владимир долетевшие до него обрывки фразы, произнесенной уже вице-президентом «Сибирь-Трансойла». – Ничего не поделаешь... очень, очень жаль.

Судя по всему, господин Рябинин-Рабинович неожиданно вознамерился покинуть веселое собрание.

Наверное, позвонили или скинули информацию на пейджер.

– Я провожу вас до вашего лимузина, – тем временем с открытой физиономией радушного хозяина говорил Коваленко.

– Не стоит трудиться, – отвечал тот, – вы сегодня просто нарасхват, Сергей Всеволодович. Не тратьте на меня свое драгоценное время...

Коваленко принялся горячо убеждать в чем-то несговорчивого визитера, а потом до Свиридова долетело:

– Если вы уж непременно хотите проводить меня, то сделайте это, так сказать, в лице вашей очаровательной супруги. Надо сказать, что в выборе спутницы жизни вы проявили великолепный вкус, Сергей Всеволодович.

– Ну конечно, конечно, – чуть поостыв, но с не менее приветливой улыбкой ответил Коваленко. – Анечка, будь так добра...

Он обернулся и, найдя глазами находящегося в трех метрах Свиридова, кивнул ему на выход из клуба. Владимир немедленно оставил свою минералку, которой он в этот вечер по причине настоятельной необходимости воздержания от алкоголя выпил больше, чем за всю предыдущую жизнь, и начал пробираться к выходу вслед за великолепной парой – г-н Рябинин и г-жа Коваленко.

Впрочем, потерять их из виду было достаточно сложно даже полуслепому и рассеянному a la Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель человеку. Превосходный белый как снег костюм Зиновия Евгеньевича и блистательные – как сказал бы Лев Николаевич Толстой – плечи Ани не могли выпасть из поля зрения ни на секунду.

Он быстро настиг их и пристроился в полутора метрах за спиной Ани. Вокруг них возникло несколько шкафовидных молодых людей, на фоне отдельных экземпляров которых даже Владимир Свиридов выглядел просто-таки стройным субтильным мальчиком-одуванчиком.

Вероятно, охрана Рябинина.

В лицо пахнуло свежим осенним воздухом, пронизанным ароматами мокрой листвы, и Владимир подумал, что в 1993 году, когда он был в столице последний раз, она пахла по-иному. В промозглом октябрьском воздухе тогда витал запах гари, машинной копоти и какой-то индустриальной гадости, которая в Лондоне именуется красивым словом «смог». А в уши неотвязно наползал лязг танковых гусениц и грохот выстрелов, а потом сумбурные лепестки разрывов, облетающие под порывами ветра и обнажающие черный провал в стене «Белого дома»...

А теперь Москва пахнет простой – добропорядочной и шальной – московской осенью.

Рябинин поцеловал Ане руку и, распрощавшись, за живым щитом телохранителей стал спускаться по ступенькам туда, где стоял шикарный черный «Линкольн». Судя по всему, с бронированными стеклами.

Да, что-что, а охрана у господина Рабиновича поставлена на высшем уровне.

«Я не завидую киллеру, которому поручат убрать Зиновия Евгеньевича, – неожиданно подумал Владимир. – У него слишком мало шансов. Охрана прикрывает Рябинина так плотно, что отсекается малейшая возможность изыскать лазейку для пули. Один шанс из тысячи...».

Стоявшая рядом Аня вдруг взяла его за руку, но ничего не сказала, а просто сжала его ладонь тонкими пальчиками, на которых еще равнодушно тлел рябининский поцелуй.

– Пойдем выпьем, – наконец выговорила она под его пристальным взглядом.

– Да.

В этот момент Зиновий Евгеньевич проскользнул в почтительно распахнутую перед ним заднюю дверь, а вслед за ним на сиденье грузно взгромоздился один из телохранителей.

– Да, выпьем, – повторил Свиридов и взял Аню за обнаженную руку чуть выше локтя.

...Так бывает не только в фильмах про Джеймса Бонда и «Смертельное оружие». Словно очнувшись от звука собственного голоса, Владимир как-то сразу понял, что сейчас что-то произойдет.

Бывают такие моменты, когда остро пульсирующие импульсы первородного инстинкта самосохранения, будто бы убаюканные неспешным течением патриархальной сентябрьской ночи, вдруг звонко прорываются озарением, открывая пути интуитивному осознанию ситуации. Причем ситуации во вневременном контексте. Независимо от того, сложилось грозящее гибелью нечто в настоящем или смоделируется в недалеком будущем.

Свиридову показалось, что он почти физически ощущает мощные силовые векторы противостояния. Кто и кому противостоял, было уже не суть важно.

Но так ни секунды не могло продолжаться. Что-то должно реализовать это невесть откуда выплывшее напряжение, как разряд молнии с пугающей ясностью овеществляет потенциал двух полярно заряженных грозовых облаков. Что-то должно разрядиться.

«Пора лечиться», – подумал Свиридов. И в тот же момент с пугающей ясностью осознал, откуда придет эта разрядка.

Он поднял глаза вверх, к окнам почти полностью уснувшей панельной девятиэтажки метрах в семидесяти-восьмидесяти от клуба через дорогу. И тут в набрякшем ночном полумраке возникло движение. Словно дрогнуло и встрепенулось в застывшем воздухе что-то живое. Свиридов знал, что не может видеть этого, но подсознание настойчиво диктовало, что...

Слабо осознавая, что он делает, Владимир бросился было к лимузину, в который только что сел Рябинин. И тут словно два легких камушка упало на крышу рябининского лимузина. Два камушка, которые были услышаны только Свиридовым, потому что он совершенно сознательно вычленил эти звуки из общего гула, лавиной вырывающегося из полуоткрытых дверей клуба.

– Что с тобой, Володя? – полувстревоженно-полуязвительно спросила госпожа Коваленко. – Тебе приснился на ходу страшный сон? Кто кого охраняет – ты меня или я тебя?

– Шизофрения, – весело улыбнувшись, ответил Владимир, – господь бог наконец-то устал любить меня. Ведь ничего не произошло, правда?

– На тебе только что лица не было, – сказала Аня. – В чем дело?

Свиридов медленно обернулся и посмотрел на дорогу.

– А вот в чем, – пробормотал он.

...Лимузин Рябинина уже проехал два метра, как вдруг остановился и задняя дверь распахнулась так резко, словно по ней врезали кувалдой.

Потом в ее проеме появилась широченная спина телохранителя. Он медленно, пятясь по-рачьи, высвободился из тесного для его богатырского телосложения салона, а потом Свиридов и Аня увидели в его руках что-то белое.

Это белое лишь на секунду расплылось в свете фонарей тусклым туманным пятном, а потом просветлело и приобрело контуры неподвижной человеческой фигуры.

Фигуры в белом стильном пиджаке, отвороты и воротник которого уже потемнели от оплывающего багровым уродливого бесформенного пятна. Фигуры, беспомощно повисшей на руках проколовшегося бодигарда.

Это был Рябинин с простреленной навылет головой.

Фокин медленно разогнулся, ощущая неловкость в затекшей от длительной неподвижности спине. Рябинин запоздал на целых пятнадцать минут, и все эти пятнадцать минут он простоял в достаточно неудобной позе, боясь пропустить тот самый – единственный, которого уже может не быть, – момент.

– Так и знал, что придется стрелять через крышу, – пробормотал он, разбирая и складывая оружие обратно в чемоданчик. – Хитрый, паразит.

Он пощупал натянутые на руки специальные высокочувствительные тонкие перчатки, рабочая модель которых была разработана еще в ГРУ Союза, и убедился в том, что они абсолютно целы.

Афанасий был предупрежден, что стрелять в окна лимузина Зиновия Евгеньевича бесполезно. Поэтому нельзя позволить тому сесть в машину. Не получилось.

Но ничего страшного. Все почему-то думают, что окна – это единственный путь для пули в салон автомобиля. Ничуть не бывало. И хотя пуля пробила крышу под опасно острым и оттого ненадежным углом, она нашла свою мишень.

Афанасию вдруг почудилось, что в неподвижной и оттого давящей тишине типовой лестничной клетки почти неуловимо для слуха скрипнула дверь. Он хотел поднять голову и в ту же секунду почувствовал, как спокойный и уверенный взгляд равнодушно обшаривает его. Афанасий упал, как стоял, и на том месте, где он только что находился, появился корявый росчерк угодившей в подоконник пули, а по перилам скатился негромкий хлопок, как при откупоривании бутылки шампанского.