Михаил Сельдемешев – Замурованная истина (страница 13)

Можицкий выглядел неважно. Едва я появился, он сразу бросился за стол и начал писать. Заканчивая очередную мысль, узник подавал листки мне.

"Он в ярости! – значилось на первом листе. – За то, что я совершил над собой, жертв станет неизмеримо больше".

– Но зачем вы? – спросил я. – Теперь всё равно будете передавать его слова, но уже на бумаге. Ради чего было причинять себе вред?

"Я был в отчаянии, – объяснил Можицкий, – но стало хуже. За свою строптивость я отныне буду видеть его жертв заранее".

– Он будет вам их лица показывать? Называть фамилии?

Узник отрицательно помотал головой и показал пальцем на себя.

– Не понимаю.

"Я должен выйти из камеры, и Демон подведёт меня к тому, кому суждено умереть следующим".

Ближе к вечеру демон поделился с Можицким, кого собирается убить. Тот передал мне записку, что может показать несчастного. Юрковский против затеи не возражал, а точнее – ему уже было всё равно. Алфимов от участия, как он выразился – "в балагане", воздержался. Так что, сопровождать посредника демона выпало мне.

В сопровождении двух конвоиров мы с Можицким вышли из камеры. Он повернулся и пошёл по коридору. Мы двинулись за ним. На развилках арестант замирал на какое-то время, поворачивался в известную лишь ему сторону и шёл дальше. Словно он уже бывал здесь не раз. На улице мы направились к постройкам.

Уполномоченный демоном Можицкий привёл нас в офицерскую казарму, а точнее к унтер-офицеру Терёхину, который прилёг отдохнуть после дежурства. Услышав шум от конвоирских сапог, Терёхин открыл глаза и вскочил, ничего не понимая.

– Что? Что такое? – растерянно оглядывал он всех нас.

Узник показал на него рукой.

– Как ваше самочувствие, Пантелей? – спросил я его.

– На дежурстве как будто слабость почувствовалась, морозить стало, попросил пораньше подменить, – он поёжился. – А почто спрашиваете?

Какое-то время он глядел на меня, затем на Можицкого, пока до него не дошло.

– Нет!! – замотал он головой. – Почему я? За что?

Неожиданно Пантелей вскочил и бросился на узника, повалив того на дощатый пол.

– Сволочь! – кричал Терёхин, сдавливая арестанту горло. – Сам подыхай, бесово отродье!

Конвоиры насилу его оттащили. Можицкий отполз к стене, натужно кашляя, нечленораздельно мыча и бросая на Терёхина испуганные взгляды. Я попросил отвести его обратно в камеру, а унтер-офицера проводил до лазарета. Пока Госс прослушивал ему лёгкие, Пантелей пустил слезу.

Вскоре в лазарете появился Алфимов.

– Черт! – выругался он, глянув на Терёхина. – Лучшие мои люди!

– Хрипов не наблюдается, – констатировал Госс.

– Почему мы? – внезапно спросил Николай.

– То есть? – не понял я.

– Четвёртый случай заболевания. А заключённых как будто обходит стороной, – подметил Алфимов.

– И правда! – поразился я догадке. – Может ли сей факт что-то значить?

– Вне всяких сомнений, – кивнул Алфимов. – Я покумекаю, а вы вместе с Госсом постарайтесь помочь Терёхину хотя бы ещё чуток продержаться. Эх, надо было ему удавить Можицкого ко всем чертям!

Мы с Госсом рылись в медицинских справочниках, когда принесли очередное послание от Можицкого. Арестант написал, что знает, как помочь больному. Вскоре я уже находился в его камере.

"Меж демонами возник разлад. Демон Пепла пожелал выступить поперёд Демона Окаменения и стать первым. Я обещал помочь. Он спасёт жертв Демона Окаменения".

– Пока плохо понимаю, – признался я, разведя руками.

"Если не будет жертв – путь Демону Окаменения сюда закрыт. Вместо него явится Демон Пепла. Демон Окаменения поражает людей. Демон Пепла их спасает. Я могу спасти того офицера".

Юрковского я посвятить не решился – только Алфимова. По моей просьбе он тоже прибыл в лазарет, куда в сопровождении конвоиров препроводили Можицкого.

– Терёхину стало хуже, – сообщил Госс. – Температура поднялась. И ещё вот глядите, – он взял Пантелея за руку и чуть сдавил ноготь на его пальце – из-под ногтя сразу выступила капля крови.

Терёхин стонал. Можицкий подал мне лист бумаги:

– Демон требует чистую воду и спички, – произнёс я, прочитав записку.

Николай достал из кармана спички и вручил узнику. Тот забрал у меня листок бумаги, поджёг его и бросил на столик. Пепел он сгрёб в кружку воды, принесённую санитаром, и принялся туда что-то нечленораздельно нашёптывать, насколько позволял откушенный язык.

Терёхин заметался на кровати, его начало трясти. Я напрягся, глядя то на узника, то на глаза Пантелея, из которых вот-вот брызнут кровавые слёзы.

Наконец, Можицкий подошёл к унтер-офицеру, приподнял его голову и влил в рот содержимое кружки. Терёхин послушно проглотил воду с пеплом, но судороги его не утихали. Никто не проронил ни слова. Алфимов стоял у дальней стены, сложив руки на груди.

Пантелей ещё какое-то время стонал и трясся, но постепенно затих. О том, что он жив, наглядно свидетельствовало тяжёлое прерывистое дыхание. Доктор Госс наложил Терёхину смоченную повязку на лоб. Николай также молчком покинул лазарет. Лицо его было мрачным.

Через два дня Пантелей Терёхин встал с больничной койки в совершенном здравии и вернулся к службе. Можицкий же переквалифицировался в спасителя – взял за правило два или три раза в неделю призывать меня, выходить из камеры и предотвращать смерти. Демон Пепла, в отличие от своего окаменелого собрата, упростил нам задачу – излечивать людей Можицкий стал заранее, не дожидаясь признаков хвори. Среди жертв теперь попадались и заключённые, что противоречило закономерности, некогда подмеченной Алфимовым. Узникам целебное снадобье, то бишь, горелую бумагу, просто подмешивали в еду.

Прошёл почти целый месяц с тех пор, как смерти от неизвестного недуга прекратились. Благодаря Можицкому, Демону Пепла или ещё кому-то. Госс давно уехал, так ни в чём и не разобравшись.

В один из дней меня вызвал к себе Юрковский.

– Долго мы ещё будем терпеть этого целителя? – негодовал он. – Согласитесь, что всё время так продолжаться не может.

– Впору уже меня гнать в шею за ненадобностью, – невесело усмехнулся я.

– Алфимову удалось что-нибудь разузнать? От него самого подробностей не добьёшься.

– Мы с ним давно уже не обсуждали, – признался я. – В наших с Можицким походах по крепости он, по понятным причинам, не участвует.

– Щегольков доложил, что Николай к нему в библиотеку зачастил в последнее время. А Можицкий что говорит?

– Ничего, – улыбнулся я, – он всё больше пишет.

– О чём же? – Юрковский едва сдержал кашель. Лицо его при этом побагровело.

– Ожидает, что со дня на день Демон Пепла переселится в его тело.

– Тьфу! – Тимофей Кондратьевич не жаловал подобную чепуху.

– Почти ничего не ест, осунулся, – продолжал я.

– А что так?

– Переживает, что демон этот лишь прикидывается полезным. А на самом деле принесёт нам всем большое зло.

– Кто-то один из нас: либо я, либо господин Можицкий должен в результате всей этой тёмной истории переселиться в палату буйнопомешанных, – Юрковский тяжело вздохнул.

– Яков! – окликнул меня во дворе Алфимов, когда я возвращался от начальника.

– Давненько тебя не видел, Николай, – обрадовался я, пожимая ему руку. – Выглядишь, как будто пару дней не спал.

– Есть такое дело, – устало кивнул он. – Разговор у меня к тебе серьёзный. Присядем.

Мы уселись на скамейку.

– Если не ошибаюсь, вы с Можицким недавно чудесным образом исцелили господина Логрезе? – приступил он к делу.

– Ты и меня уже за компанию в шарлатаны записал! – усмехнулся я.

– Да причём здесь ты, – покачал головой Николай.

– Логрезе – это который с особыми условиями содержания? – припомнил я вчерашнего "пациента" Можицкого.

– Так точно, – подтвердил Николай. – Я сейчас приставил к нему своих проверенных людей…