Михаил Сельдемешев – Ловцы желаний (страница 49)
— Никто, включая Бексарова, больше никогда не видел Альбину, — продолжал Медлес. — Лишь я один знаю, где ее сейчас можно найти. Помнишь, как ты катал ее на лодке, Яша?
Я кивнул.
— Она там. Если погрузиться на самое дно, ее можно увидеть. Узнать, правда, будет уже нелегко. Точнее, узнать будет совсем нельзя — вода, рыбы и время сделали свое дело. Но все-таки это Альбина колышется в потоках течений, удерживаемая крепкой веревкой, привязанной к камню. Бексаров провел свой эксперимент просто блестяще. Если ты, Савичев, сумел предсказать лишь то, что Альбина, в конце концов, добровольно решит отдаться тебе, то профессор предсказал и это, и твой уход из университета, и многое другое в жизни подопытного кролика Альбины. Прочитав все это, она уже не могла действовать иначе. Вы с Бексаровым обошлись с ней, словно с лягушкой на лабораторных занятиях. Укололи лапку — посмотрели реакцию — сравнили результат с ожидаемым — записали в тетрадку. С зеленой или бордовой бархатной обложкой. А где место лягушке? Верно — в пруду. Именно эта мысль затмила собою все остальные для несчастной и неуравновешенной девушки Альбины, когда она плыла на незаметно угнанной из парковой пристани лодке и привязывала веревку со здоровенным булыжником к своей шее…
Медлеса я уже не слушал. Я потерял ощущение реальности окончательно. Но, что самое нелепое, я думал тогда не о теле Альбины, изъеденном раками, а о той тетрадке в бордовом бархатном переплете. Я не мог смириться, что какой-то жалкий профессоришка обошелся со мною так, как я сам все это время обходился с другими людьми. Бексаров обыграл меня с разгромным счетом. Последнее, что я помню — это собственный крик:
— ПОКАЖИТЕ МНЕ БОРДОВУЮ ТЕТРАДЬ!!!
В себя я пришел лишь спустя несколько месяцев. Я хорошо запомнил тот день: вокруг были белые стены и стоял запах лекарств. Главный врач психиатрической лечебницы был умным и опытным человеком. Как только он убедился, что я снова вменяем, он меня выписал. Очень быстро меня отправили на пенсию, и в моей жизни началась спокойная и однообразная полоса…
За все время моего повествования Капустин и его жена не проронили ни единого слова. Этот последний рассказ произвел на них особенно сильное впечатление.
— Почему же вы не показали нам эту страшную камеру? — воскликнул после некоторого молчания писатель.
— Ее после этого снова замуровали, — ответил я.
— Ну и хорошо, — тихо промолвила Елизавета…
— Мы с вами не прощаемся, доктор, — сказал мне Капустин, когда мы, наконец, выбрались из экипажа. — Мы остановились в гостинице. Я сейчас начну все печатать по свежим следам. Не возражаете, если время от времени я буду навещать вас для уточнения кое-каких деталей?
Я не возражал. Мы попрощались, и я отправился к себе домой.
В течение следующих нескольких дней Капустин наведывался ко мне, чтобы восстановить кое-какие моменты моего повествования, упущенные им ранее. Также я помог ему состыковать некоторые разрозненные фрагменты его будущего произведения.
Затем я около трех дней о нем ничего не слышал и уже было подумал, что писатель завершил все свои дела и уехал.
Но вот после обеда ко мне постучали. На пороге стояла жена Капустина. Она была очень взволнована.
— Жорж пропал! — едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, произнесла она.
— Когда?
— Его нет вот уже второй день. Он никогда не исчезал без предупреждения…
— Вы обращались в полицию? — спросил я.
— Да, но я не уверена, что они будут что-либо предпринимать по этому поводу, по крайней мере, еще какое-то время.
— Вы заметили что-нибудь странное в его поведении перед исчезновением? — поинтересовался я.
— Да, он был очень возбужден, хотя это бывало с ним, когда приходило вдохновение, — ответила она. — Последние дни он работал над произведением про Зеленые Камни и буквально не отходил от пишущей машинки. Ах, доктор, мне кажется, что с ним случилось какое-нибудь несчастье! — она, не выдержав, заплакала и уткнулась мне в плечо.
— Для начала давайте заедем к вам в гостиницу — быть может, Жорж уже вернулся, — произнес я ободряющим тоном.
В гостиничном номере Жоржа не было. Здесь все вызывало какую-то невероятную тоску: занавески, портьеры, сукно на полу. Их цвет подбирался как будто специально, чтобы жить в таком номере не захотелось. Елизавета бледным призраком молча ходила по комнате, заламывая руки. Ее милое лицо выражало отчаяние.
— Это его рассказ? — я взял со стола кипу листов, отпечатанных на машинке.
— Да, он почти закончил его, — ответила Елизавета.
Я наспех пролистал несколько страниц: да, это была история, которую я им рассказал. Капустин лишь приукрасил некоторые моменты да придумал нехитрые заголовки к отдельным новеллам.
В пишущей машинке оказался еще один почти допечатанный лист. Я извлек его и перечитал…
А вот это было уже что-то новое — к моему прошлому это отношения не имело.
— Вы читали это? — показал я листок Елизавете.
Она отрицательно покачала головой:
— Я не могу это читать. Извините, но ото всех этих историй я чувствую себя не в своей тарелке. Никогда раньше за собой ничего подобного не замечала.
— Кто такой Тройский? — спросил я.
— Раньше это был творческий псевдоним моего мужа, — ответила Елизавета. — А почему вы спросили — он что, снова подписался им?
Я зачитал ей отрывок с листа:
— Я надеюсь, вам понятно, где его следует искать? — я бросил листок на стол, схватил Елизавету за руку, и мы выбежали на улицу.
Через некоторое время мы мчались по направлению к крепости. Извозчику было обещано щедрое вознаграждение, и он не жалел лошадей, но все равно — пока мы добрались до крепости, показалось, что прошла целая вечность…
Нас встретил взволнованный Наумыч.
— Где он? — крикнул я на ходу.
— Там, внутри, — Наумыч махнул в сторону тюрьмы. — Я думал — он меня зашибет: глаза безумные, в руках мотыга…
— Не надо было ему ключи давать, — сказал я.
— А мне что, — оправдывался Наумыч. — Кому охота — пущай. А я в то проклятущее место и за штоф водки не сунусь. У меня же ружье никогда не заряжено, ты же знаешь, Михалыч. А у него — мотыга…
— Ну ладно, дай нам фонари, — распорядился я.
Мы с Елизаветой поднимались по ступеням крепости. Она бежала впереди, а я поотстал — годы давали знать о себе. На последнем этаже тюрьмы в воздухе висела пыль. Елизавета бросилась к пролому в стене. Я хотел остановить ее, но тяжелая одышка помешала мне это сделать. Немного постояв, я тоже направился к разрушенной Капустиным стене. Повсюду валялись обломки кирпичей и штукатурки. Кирка лежала неподалеку.
— Елизавета! Жорж! — я заглянул внутрь пролома. Печально известная камера была закрыта. — Откликнитесь, где вы?
— Заходи, Михалыч, — услышал я очень знакомый голос.
Я прошел внутрь пролома и осветил фонарем дальний угол. Там на полу сидел человек, опершись спиной о стену. Несмотря на полумрак и ухудшившееся в последнее время зрение, я узнал Алфимова. Он выглядел так же, как и много лет назад.
— Писателя уже не спасти, — произнес Алфимов. — Изголодавшийся Медлес добрался до него. А тебе, Яша, ходить туда не стоит. Не ходи туда ни под каким видом, ты понял меня?
Я хотел было что-то спросить, но Николай перебил меня:
— Я кое-что узнал о нем за все эти годы, Яша. О Медлесе. Он ведь раньше тоже был узником, но его грех оказался так велик, что он занял место того, кто извлек его прегрешения на свет. Теперь и сам Медлес желает избавиться от своего бремени, но для этого ему нужен еще более страшный грешник, чем он сам. Уходи из этого места как можно скорее, Яша. Забирай женщину и уходи. Ее муж уже обречен, но ее попытайся отсюда вытащить. Это будет трудно — ведь на этот раз Медлес пришел не один.
— А ты, Коля? — спросил я.
— А мы с Катюшей еще немного посидим и пойдем домой, — ответил он.
Только теперь я заметил, что он бережно держит на коленях платок с красивым темно-синим узором, внутри которого было что-то завернуто…
В этот момент двери камеры отворились, и оттуда вышел Капустин. Даже не взглянув на меня, он быстрым шагом направился прочь. Я попытался последовать за ним и услышал позади голос Алфимова:
— Тебе надо было навсегда забыть о Зеленых Камнях, а ты этого не сделал, Яша.
Не оборачиваясь, я ринулся за писателем, стараясь двигаться так быстро, как позволяли мне мои старые ноги. Но все-таки Капустин очень быстро скрылся из виду.
— Жорж! Остановитесь ради вашей жены! — кричал я, пока не сорвал голос.
Кое-как доковыляв до первого этажа, я вышел на улицу. Ко мне бросился перепуганный Наумыч.
— Ружье отнял, каналья! — запричитал он.
— Где он сейчас?
— В сторожке, — ответил Наумыч и добавил: — Там патроны.
— Елизавета выходила? — спросил я.
Наумыч отрицательно помотал головой. Твердым шагом я направился к дверям сторожки, но не прошел и пяти шагов, как оттуда грянул выстрел и на стекло изнутри брызнула кровь.
— Да что же это делается? — заголосил сзади Наумыч.