В лагере Николая никого не оказалось. Катя была на грани отчаяния. «Где же он? Ведь обещал же ждать! Может, я пролежала без сознания слишком долго?» — мелькали мысли в ее голове.
И вообще, все здесь было как-то странно: по всему лагерю разбросаны камни, куски земли, пахло чем-то резким, а от земли исходило тепло, ощущаемое даже сквозь подошву туфель. Воздух был таким пыльным, что Катя закашлялась.
И что настораживало больше всего — это тишина. Не слышно было ни единого звука, кроме собственных шагов: ни птиц, ни насекомых. Все словно вымерло.
Катя медленно брела по брошенному лагерю, совершенно растерявшись. «Где же Николай? Быть может, он не дождался и отправился меня искать?»
В этот момент она ощутила едва различимую дрожь, исходящую от земли. Катя замерла. Да, не было сомнений — земля подрагивала. Кате стало вдруг страшно. Ей показалось, что она умерла. «Нет, так нельзя! — она похлопала себя по щекам. — Коля сейчас вернется. Он просто не мог уйти без меня. Он обещал. Какой нелепый у меня, наверное, вид в этом платке…»
Ее мысли были внезапно прерваны сильным глухим звуком. Катя не успела ничего понять, как на земле впереди нее образовалась трещина, которая тут же разверзлась до невероятных размеров. Тряхнуло так, что Катя не устояла на ногах и упала. Но она тут же вскочила, не в силах оторвать взгляд от страшного зрелища: из образовавшейся трещины валил дым. Пока Катя соображала, что делать, земля снова дрогнула и трещина озарилась пламенем. Но нет, это было не пламя, это была лава! Она полезла наружу из трещины. До нее было далеко, но Катю все равно обдало жаром.
Закричав от ужаса, она бросилась прочь. Но бежать ей предстояло недолго. Земля вздыбилась прямо у нее под ногами, и девушку отбросило назад. Почва снова дала трещину, из которой неудержимо хлынула новая порция лавы. Катя, дико озираясь, вдруг, к своему ужасу, поняла, что лава окружила ее со всех сторон. Кольцо медленно и неумолимо сжималось…
— Ты хоть раз наблюдал, как лава пожирает живого человека? — услышал я голос Медлеса.
Сжав от напряжения зубы, я отрицательно помотал головой.
— А видел ли ты хотя бы раз, как раскаленная лава забирает твою любимую? — продолжал пытать меня Медлес. — А ведь она просила лишь подождать. Ты сам клялся, что подождешь. И вы тогда могли бы быть вместе. Вспомни аромат ее чая, Коля. Вспомни ее глаза и ее смех…
Последнее, что я услышал, — ее душераздирающий крик. Последнее, что я увидел, — вспыхнувшую на ней одежду.
Я сидел на кровати и приходил в себя. Это снова был настоящий я. Но на душе было невыносимо тяжело.
— Я избавил тебя от дальнейшего, — захрипел Медлес. — Алфимов досмотрел все до самого конца. Завтра ваш черед, доктор Савичев. Это будет ваш грех, и щадить я уже не буду. Выбор за вами. Вы можете выйти из камеры, пока не настал новый вечер, как это сейчас сделаю я.
С этими словами Медлес исчез, и я обнаружил, что близится рассвет.
— Но ведь Алфимов ни в чем не был виноват! В чем же его грех? — прокричал я в пустоту.
— В том, что, необдуманно поклявшись, он не сдержал своего обещания… — Голос Медлеса, затихая, растворился в холодном утреннем воздухе.
Новый день показался мне невыносимо долгим. Начальник тюрьмы Копнов лично приходил и уговаривал меня прекратить эксперимент. Я заверил его, что все в порядке. Хотя, конечно, сам так не думал. Это была западня — Медлес знал, что я, да и любой другой на моем месте не смог бы удержаться от того, чтобы заглянуть в свое прошлое и узнать тайну, которую оно в себе скрывает. Чего бы это ни стоило.
Я вновь и вновь прокручивал в голове наиболее впечатляющие фрагменты своей прошлой жизни, пытаясь угадать — на каком же из них заострит свое внимание Медлес. Я допускал, что совершил в свое время немало поступков, которые, с точки зрения общепринятых этических норм, можно отнести к греховным, но они все не стоили того, чтобы моя совесть не смогла бы совладать с любым из них. Быть может, я просто был слишком плохим образчиком добродетели? Или Медлес на самом деле знал гораздо больше, чем я мог себе представить?
Я неспешно греб, стараясь держать лодку середины пруда, окаймляющего городской парк. Сегодня выдался на редкость солнечный день. Из парка доносилась мелодия, наигрываемая духовым оркестром. Мимо нас проплывали лодки с веселящейся публикой. Выходной день, ознаменованный днем рождения государя Императора, удался на славу.
Альбина сидела напротив, на скамеечке, расположенной у самой кормы. Она была так мила в своем шелковом платье с множеством кружевных оборок. Шиньон ее прекрасных волос венчал чепец с прелестными ленточками. Я откровенно любовался своею спутницей. Девушка, сняв перчатку, опустила руку за борт и наблюдала за тем, как ладонь скользит по поверхности воды.
— Интересно, здесь очень глубоко? — спросила она.
— Гораздо глубже, чем кажется, — ответил я. — А еще поговаривают, что здесь с недавних пор завелись сбежавшие из кунсткамеры каракатицы. Они плавают у поверхности и хватают беспечных барышень за руки…
— Да полно вам нести всякую чепуху! — Она зачерпнула рукой воду и брызнула на меня. — Ну как водичка?
— Вы слишком долго держали в ней свою руку, сударыня. — Я достал платок и обтер капли с лица. — Теперь вода в пруду стала такой же ледяной, как и ваше сердце. Нелегко придется каракатицам…
— Я ведь могу еще освежить, — она снова погрузила руку в воду.
— Можете не утруждать себя, Альбина. — Я бросил весла, снял шляпу, выпрямился во весь рост и взобрался на самый нос лодки, развернувшись в сторону ее движения. — Надеюсь, мне повезет и я отыщу на дне жемчужину. Может, хоть она поднимет вам настроение.
— Не глупите, Яша, — рассмеялась Альбина. — Садитесь на место, прошу вас, а то и впрямь свалитесь. Кто меня потом на берег отвезет?
— Смотрите-ка — Бекас! — воскликнул я и спрыгнул обратно к веслам. От этого лодка неожиданно качнулась и Альбина вскрикнула.
«Бекас» — это прозвище профессора Бексарова, читавшего лекции по психиатрии в медицинском университете, студентами которого мы с Альбиной и являлись. В данный момент он проплывал мимо нас на лодке, но держался рядом с берегом. С ним была его семья: жена пряталась от солнца под зонтиком, а сын, упитанный карапуз, самозабвенно уплетал леденец на палочке.
Я сложил ладони рупором и прокричал:
— Профессор, не напоритесь на рифы!
Он повернулся в нашу сторону, оставив весла в покое на некоторое время, затем так же молча взялся грести с удвоенной силой. Его жена рассматривала нас, прикрывая глаза от солнца ладонью, поднесенной ко лбу.
— Что-то Кирилл Альбертович сегодня не в духе. — Я тоже налег на весла. — Видели, какой хмурый?
Альбина не отвечала, полностью переключив свое внимание на отлавливание проплывающих мимо листьев.
— А жена у него довольно привлекательная, — продолжал я, не обращая внимания на ее молчание. — Из тех, что сразу задерживают на себе взгляды кавалеров.
— Вы думаете? — Альбина оставила листья в покое и поправила бутоньерку на платье.
— О да. Если бы я в свое время не был очарован сидящей сейчас напротив меня особой, я, наверное, попытался бы наставить Бекасу рога…
Кирилл Альбертович Бексаров был еще относительно молод. По крайней мере, в профессорском составе нашего университета он точно был самым младшим. Я не пропускал ни одной его лекции, ибо из всех предметов только психиатрия увлекала меня по-настоящему.
— И что же в ней привлекает вас в первую очередь? — раздался голос Альбины.
— В ком? — Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.
— В его жене. — Тон ее голоса опять обретал резкие оттенки.
— Да многое. Вот взять хотя бы осанку — спинка прямая, грудь вперед. А какое декольте… — я картинно закатил глаза. — И ведь есть, что этим декольте обнажить, черт возьми!
— Вы пошлый человек, Савичев. Так бы и сказали, что вас прельщает все низменное! — фыркнула Альбина.
— Ну почему же? Не только, — продолжал я свое неблагодарное занятие, связанное с восхищением достоинствами одной дамы в присутствии другой. — Даже такая ординарная, казалось бы, вещь, как челка…
— Челка? — переспросила она.
— Ну да, челка. Она так непосредственно ниспадает на лоб, что делает ее хозяйку одновременно и наивной юной барышней, и загадочной опытной дамой, знающей себе цену…
— Осталось только челку отрастить, — произнесла Альбина.
— Зачем? — не понял я.
— Да, так… — она снова загрустила.
— И все-таки? — не отставал я.
— Я же сказала, что просто так! — холодно отреагировала она. — И вообще, надоело уже плавать. Желаю на берег.
— Если бы любовь на самом деле окрыляла, то я бы сейчас взлетел, — шепнул я Альбине на ушко, когда мы прогуливались по одной из аллей парка.
По обеим сторонам от нас высились деревья и со скрупулезной точностью были расставлены скамейки и газовые фонари: одиннадцать шагов — фонарь, восемнадцать шагов — скамейка.
— И рухнули бы прямо мне на голову, — рассмеялась девушка.
— Я бы не стал уподобляться Икару, — возразил я. — И солнце не растопило бы нежный воск, скрепляющий перья.
— Летали бы над парком, пугали публику?
— Бросился бы на вас, словно коршун, и утащил в свое гнездо!
— И где же вы его свили? — продолжала улыбаться Альбина.
— Высоко в горах. По ночам я взираю на луну.
— И что вы там видите?
