Михаил Сельдемешев – Ловцы желаний (страница 4)

Но я не обиделся. В кабинеты начальства и бытовки для дежурной охраны мы просто заглянули — смотреть там было совершенно не на что.

— А там что за дверь? — писатель кивнул в сторону конца коридора.

— Выход на улицу: к баракам, где жили солдаты и офицеры, а также к хозяйственным постройкам, — объяснил я.

После беглого осмотра первого этажа мы поднялись на второй, с которого начинались собственно камеры. Мы шагали по длинному мрачному коридору, с одной стороны которого тянулась глухая стена, освещаемая лишь нашими фонарями, а с другой — металлические двери камер с выбитыми на них номерами.

— Мне рассказывали, — нарушила тишину мадам Капустина (она шла, держась за руку своего мужа), — конечно, это глупости, но я слышала, будто бы не всех узников выпустили, когда тюрьма закрылась. Кое-кого забыли…

— И сейчас, когда погаснет последний фонарь, они заскребутся в своих кельях, — пробасил Капустин.

— Ну я же просила, Жорж! — она стиснула его руку. — Ты, право, как ребенок.

— Насколько я помню, — ответил я ей, — все камеры оставили открытыми. Кстати, сейчас проверим, — я подошел к ближайшей двери и толкнул ее. Она почти беззвучно открылась.

— Вот здесь обычный узник коротал свои бесконечные дни и ночи, — пояснил я. — Остальные четыре этажа состоят из таких же камер, как эта.

— В точности таких же? — не мог поверить услышанному писатель. — И кроме камер больше ничего?

— Еще коридоры, но и они ничем не отличаются от этого.

— Получается, здесь больше нечего смотреть? — голос Капустина звучал разочарованно.

— Уверяю вас, если вы побывали в одной из этих камер, можно смело утверждать, что вы побывали и во всех остальных. Видите ли, господин писатель, тюрьма — это довольно скучное место. Люди в ней по большей части не живут, но существуют. Все их развлечения здесь. — Я пригласил супругов внутрь камеры и зашел после них. — Вот — окошко с толстенными решетками — единственное, что связывает несчастного с внешним миром…

— Погодите, а свидания с близкими? А письма? — остановил мое повествование Капустин.

— Никаких свиданий, — разъяснил я. — Корреспонденция один раз в неделю только с ближайшими родственниками и после внимательного изучения цензором.

— Эк сурово, — прокомментировал писатель.

— Вот — подобие стола, который служит для еды и написания тех самых писем, — продолжал я.

— Писать разрешалось только письма? — снова переспросил Жорж.

— Все, что душе угодно. Только бумага и чернила выдавались в ограниченных количествах. Поэтому романы никто не писал, — я улыбнулся. — Вот — скамья, она же — нары, которые служат для всего остального, то есть сна.

— Время подъема и отхода ко сну как-то ограничивалось? — продолжал допытываться Капустин.

— Это не каторга, — ответил я. — На работы никого не выгоняли. Главное — засвидетельствовать наличие узника утром и вечером.

— Санаторий, ей-богу, санаторий, — покачал головой писатель.

— Да, чуть не забыл, еще есть окошко в двери. — Я вышел, прикрыл за собой дверь, открыл окошко и, подражая дежурному, прокричал: — Заключенный Капустин, обед!

— Надеюсь, осетрина свежая? — откликнулся писатель.

Я вернулся в камеру.

— И так жить годами! — поразился Капустин. — Да здесь поневоле сойдешь с ума…

Жена тронула его за локоть, и он слегка сконфузился, поглядев на меня:

— Извините.

— Все в порядке. В неделю раз полагалась прогулка, — добавил я. — При отсутствии замечаний, конечно.

— Неужели больше ничего?

— Еще книги, — произнес я.

— Книги? — переспросил Капустин.

— Люди у нас сидели в основном образованные. Позволялось читать разрешенные цензурой книги. Здесь даже небольшая библиотека имелась.

Капустин присел за стол и начал что-то писать в своем блокноте. Я сел на кровать. Мадам Капустина осматривалась со скучающим видом.

— Сто одиннадцать, — сказала она через некоторое время.

— Простите? — не понял я.

— Камера номер сто одиннадцать, — она показала на открытую дверь, на которой был выбит этот номер.

Три единицы. Камера с этим номером была связана для меня с событием, которое навсегда отпечаталось в моей памяти. Хотя это и было очень давно.

— Вы хотели услышать одну из моих историй? — спросил я писателя.

Его лицо оживилось.

— Надеюсь, не одну, — он подчеркнул что-то в блокноте и приготовился записывать. Мадам Капустина присела рядом, на кровать.

Позже он назовет этот мой рассказ так:

Этот случай произошел на первом году моей службы в Зеленых Камнях. Возможно, именно поэтому он и произвел на меня столь сильное впечатление.

Поначалу, конечно, поражали меня условия, в которых приходилось работать. Меньше всего это походило на «места не столь отдаленные». Особенно в сравнении с моими предыдущими тюрьмами. А вежливость и манеры обычных солдат первое время приводили меня в самое настоящее замешательство. Привык я, правда, к новым порядкам быстро.

Однажды около двух часов ночи меня разбудил дежурный офицер. Он путано сообщил, что один из заключенных странно себя ведет: он вот уже почти два часа молотит в дверь и требует начальника тюрьмы, время от времени впадая в истерику и рыдая. Дежурный офицер умолял меня что-либо предпринять. Разбудить начальника тюрьмы в столь поздний час он не решился.

— Я было подумал, в карцер каналью, — оправдывался он, пока мы поднимались по лестнице. — Да так прикинул, что с Букиным что-то не то. Все время тихий, смирный, а тут…

Мы подошли к камере, возле которой стоял охранник. Из-за двери раздавались громкие металлические удары, ругательства и не менее громкие всхлипы.

— Кружкой по двери прикладывает, зараза, — прокомментировал солдат и тут же прикрикнул в сторону камеры: — Вот ты сейчас шомпола-то у меня отведаешь!

— Отставить! — Дежурный офицер распахнул оконце в двери камеры и грозно рявкнул:

— Отойти от двери, Букин!

Только тут я обратил внимание на номер камеры: сто одиннадцатый, три единицы. В этой камере сидел один из тех, кто был осужден на смертную казнь…

Дежурный замер в ожидании. Я сделал шаг к двери и, напрягая взгляд, вгляделся через оконце в полумрак камеры. Букин оказался коренастым мужчиной лет сорока. На его лице смешалось выражение страха и растерянности. Он стоял у противоположной от двери стены и молча смотрел на меня, часто и тяжело дыша.

— Чего вы хотите, Букин? — спросил я его.

— Мне нужно в другую камеру, я должен поговорить по этому поводу с начальником тюрьмы. — Ему приходилось прилагать усилия, чтобы четко выговаривать слова.

— Откройте дверь, — обратился я к офицеру.

Тот какое-то мгновение колебался, затем приказал охраннику отпереть камеру. Вблизи состояние заключенного оказалось гораздо хуже, чем можно было предполагать: беднягу била дрожь. Я попросил его сесть и успокоиться. Букин сел на нары, обхватил голову руками и какое-то время сидел так, что-то бормоча и покачиваясь из стороны в сторону. Наконец, видимо собравшись с духом, он выпрямился и, насколько мог спокойно, произнес:

— Я видел Трофима-Болотника.

Дежурный, стоявший у стены перед нами, выругался, после чего добавил:

— Вроде бы взрослый солидный господин, а до сих пор верит в сказки. Нет, ну вы поглядите только — этому долдону кошмары снятся, так он всю тюрьму готов разнести, бесов сын!

— Да не спал я сегодня! — огрызнулся Букин.

— Господа, — вмешался я. — Не знаю, как вы, а я бы хотел сегодня еще хоть немного поспать после чертовски трудного дня. Сейчас же я не могу взять в толк — о чем мы тут беседуем.

— Господин доктор! — Букина снова начало трясти. — Меня необходимо перевести в другую камеру, потому что беда не в том, что я его видел, а в том, что Трофим-Болотник тоже видел меня…

— Довольно! — Я резко поднялся и обратился к дежурному офицеру: — Значит так, распорядитесь, чтобы заключенного отвели в лазарет. Скажете санитару, чтобы дал ему успокоительное. Утром доложите обо всем начальнику тюрьмы.

— Надо было все-таки в карцер его, — сказал дежурный, когда Букина увели.

— Он бы закатил истерику и там, — ответил я. — Кстати, о каком «болотнике» он твердил?