Михаил Сельдемешев – Ловцы желаний (страница 3)

Судя по изумлению в глазах моих попутчиков, я понял, что сей факт моей биографии не был освещен инстанциями, порекомендовавшими семье Капустиных мою скромную персону в качестве экскурсовода. Что ж, придется сделать это самому:

— Более всего там угнетает белый цвет: стены, потолки, халаты, наволочки, смирительные рубашки, лица соседей по палате. Да, угрюмые, бледные, не знающие солнца лица. И когда вокруг только белое, день за днем, так хочется туда, где буйствуют остальные краски. Из-за толстых стен кажется, будто мир снаружи ярок до необычайности.

— А ведь я мечтал когда-нибудь написать о заведении подобного рода! — воскликнул Капустин, видимо надеясь на мои услуги консультанта и по этой части.

— Ничего интересного для читателя, поверьте, — заверил я. — С виду все размеренно, тягостно и скучно. Страшно там, внутри, но понять этого, не ощутив, невозможно. Собственный недуг усугубляется безумием окружающих. От умалишенного можно ожидать всего, в любой момент. И чем больше рассудка осталось в человеке, тем труднее ему его сохранить в подобных условиях…

— Вам, как я полагаю, помогли, — прервал нить моих рассуждений Капустин. — А вообще, многих удается излечить от умственной болезни, по вашему личному опыту?

— Вы имеете в виду мой опыт пациента? — уточнил я.

Писатель кивнул.

— Только очутившись по ту сторону решеток, я осознал, насколько бессмысленна наша современная медицина с точки зрения душевных расстройств. Человек освобождается от безумия исключительно по воле Божьей — таково мое мнение. А все эти глупейшие издевательские процедуры и снадобья лишь мешают, а порой и губят все дело.

— Я почему-то именно так и полагала, — высказала свои мысли вслух Елизавета.

— Думаете, почему я смею с такой уверенностью делать выводы? — продолжал я. — В начале своей медицинской карьеры я имел опыт работы в одной из психиатрических лечебниц. Еще во время учебы я интересовался психиатрией, готовился посвятить себя именно этому разделу медицины. Возиться с человеческими органами мне казалось неинтересным и бесперспективным занятием.

— И долго вы там работали? — поинтересовалась женщина.

— Не очень. Ознакомившись с методами, применяемыми к умственно неполноценным пациентам, а также попытавшись привнести что-то свое, я в результате разочаровался. Хотя честнее, конечно, это назвать полнейшим непониманием предмета.

— Но, тем не менее, этот предмет вам удалось познать с обеих сторон, — подытожил Капустин.

— Как, наверное, вам пришлось тяжело, — посочувствовала мне его супруга.

— На самом деле мучился я, как вы изволили заметить, недолго. Ибо три года, проведенных в палате душевнобольных, я существовал лишь физиологически, мое сознание было полностью отключено от внешнего мира. Я продолжал находиться в Зеленых Камнях. Но, тем не менее, мне удалось выкарабкаться. Мой мозг все-таки смог переварить все это.

— А вы не боитесь, что… — Капустин замялся.

— Что по возвращении туда у меня могут снова начаться проблемы? — договорил я за него. — Не думаю. Я пережил это раз и навсегда, да и визит наш туда будет настолько мимолетен, что для каких-либо беспокойств нет ни малейшего повода.

Некоторое время мы ехали молча. Слышны были лишь поскрипывание колес да топот и похрапывание лошадей…

Очнувшись от полусонного состояния, в которое погрузила меня наша размеренная езда, я протер глаза и встряхнулся, прогоняя остатки сна. Капустин смотрел в окно. Его жена дремала, снова положив голову мужу на плечо: шляпка ее немного сползла, рот был чуть приоткрыт.

«А она недурна», — подумал я.

Капустин, видимо, догадался о моих мыслях и понимающе улыбнулся.

Сидя напротив своих благополучных экскурсантов, явившихся из совершенно другой жизни, я еще не предполагал, какая трагедия их ожидает. Это, конечно, моя вина: я не должен был соглашаться везти их сюда. Не следовало ворошить прошлое. Не следовало…

— Приехали! — крикнул извозчик.

Мы выбрались из экипажа. День был в самом разгаре. С другой стороны железных ворот раздался знакомый недовольный голос:

— Кого там еще нелегкая принесла?

— Открывай, Наумыч! — откликнулся извозчик. — К тебе писатель из города. Про тебя книжку будет писать.

Забренчала цепь, и из приоткрывшихся ворот показалось усеянное глубокими морщинами лицо с густой рыжей бородой. Это был Наумыч — бессменный сторож уездного тюремного управления.

— Ты что несешь, старый бес? — выругался он, настороженно оглядывая непрошеных гостей… — Яков Михайлович! — узнав меня, он сразу подобрел. — Уж не мерещится ли мне? Какими судьбами?

— Нет, не мерещится, Наумыч, — ответил я. — Ну как ты тут, как здоровьишко?

— Что мне станется…

— Одичал поди, болотная душа? — крикнул извозчик.

— Я вот сейчас возьму оглоблю и покажу тебе болотную душу, ядрена вошь! — огрызнулся Наумыч.

Извозчик добродушно засмеялся. Я подал сторожу бумагу от Кресса:

— Мы здесь с гостями немного побродим. Ты, Наумыч, мне только ключи дашь да пару фонарей.

— Бродите, сколько влезет, — он бросил беглый взгляд на Капустиных, открыл ворота, и экипаж неспешно заехал внутрь.

— Простите, любезный, а где у вас здесь уборная? — спросила мадам Капустина у сторожа. Похоже, ее слегка укачало.

— А вон там, за амбаром, — Наумыч указал рукой.

— Да-а, выглядит внушительно! — Капустин, задрав голову, оглядывал крепость.

На самом деле писатель конечно же пытался не подавать вида, будто Зеленые Камни его пугали. Не могла не внушать страх эта каменная глыба, выросшая среди болот и попирающая всегда мрачное затянутое тучами небо. Не мог не пугать завывающий в арках ветер. И уж безусловно внушала необъяснимое опасение эта огромная тень, отбрасываемая величественным зданием. Почему-то рядом с ним всегда оказываешься в тени, всегда зябнешь, несмотря на время года.

Я тоже смотрел на знакомые стены. Сердце слегка защемило от воспоминаний. Вот я снова здесь. Только теперь не наблюдается никакой суеты — мрачная крепость слилась с тишиной, навсегда поселившейся в этом месте.

Мы подошли к входу в здание.

— И вправду, «зеленые камни», — Капустин ощупывал стену, кладку которой покрывал зеленоватый налет, напоминающий мох. — Это из-за болотных испарений?

Я кивнул. К нам подошли посвежевшая мадам Капустина и сторож с ключами и фонарями в руках. Он уже предусмотрительно зажег их. Один я дал Капустину, второй взял себе.

— Глянь-ка, Лизон, — писатель кивнул на стену. — Зеленая.

Елизавета достала лорнет и долго пристально вглядывалась сквозь него в один из камней. Она даже поднесла руку к стене, но тут же отдернула, не успев дотронуться. Время от времени женщина что-то тихо бормотала. Слов я не слышал, но почему-то подумал, что она снова пожалела о позабытой астрологической доске.

— Ну ладно, Наумыч, я дальше сам, — сказал я сторожу.

— Ну, ежели чего, я у себя, — он развернулся и побрел к домику, возле дверей которого его поджидал извозчик.

Я отыскал в огромной связке ключ от главных дверей и отпер их. Они отворились с неприятным скрежетом.

— Давненько не смазывали, — усмехнулся Капустин. Я вдруг разозлился на него: ведь он совершенно посторонний человек; я входил и выходил из этих дверей много лет напролет, а для них это совершенно ничего не значит. Зачем они здесь?

— Еще не передумали? — холодно спросил я супругов.

Елизавета покачала головой, а Жорж снова рассмеялся. Я вздохнул и шагнул внутрь.

Писатель изъявил желание в первую очередь провести небольшую экскурсию по зданию. Мне было все равно, я ему не противоречил.

Первый этаж занимали служебные помещения. Весь представляющий какую-либо ценность инвентарь из них был своевременно вывезен. Мы оказались в просторной кухне. Несколько печей выстроились в два ряда. Посудные полки, развешанные по стенам, были пусты.

— И что здесь обычно готовилось? — стало интересно писателю. — Каша какая-нибудь постная?

— Бывала и каша, и много чего другого. Не забывайте, условия здесь особые. Кормили осужденных добротно. Столовались мы одним рационом, так что могу утверждать с полным знанием дела. Осетрины и расстегаев с икрой, конечно, не подавали.

Капустины рассмеялись. Следующей на нашем пути оказалась прачечная. Перевернутые кадки для белья так и стояли здесь вдоль стены, уже давно рассохшиеся. В углу стояла бочка, накрытая крышкой. Кажется, в нее раньше засыпали хлорку.

— А здесь, наверное, госпиталь был? — догадалась Елизавета о назначении следующего помещения.

— Так точно-с, — улыбнулся я. — Лазарет.

— Браво, мадам! — обрадовался и писатель.

От инвентаря остались только равномерно расставленные койки да стопка грязных рваных матрасов, сложенная у стены.

— А эта кабинка не для сиделки, случаем? — Капустин указал рукой в сторону непонятной комнатки с окошком, примыкающей к лазарету.

— Почти — для часового, — уточнил я. — Но пойдемте же дальше, мне не терпится показать вам свою гордость.

Это была моя лаборатория. Когда-то была. Сейчас здесь не осталось даже мебели.

— Прошу прощения, — извинился я. — Здесь я занимался приготовлением лекарств.

— И, наверное, алхимией какой-нибудь помаленьку? — пошутил Капустин, заслужив укоризненный взгляд от жены.