Михаил Седов – Убийства по делу о молчании (страница 2)

Туманов подошел к ней, достал блокнот.

– Валентина Степановна, вам нужно дать показания.

Она медленно кивнула, не меняя позы.

– Она пришла за ключом. Оля. Ольга Родионова. Я ее знала. Она… она была хорошая девочка. Активная. Умная.

– Что именно она сказала?

– Сказала: «Валентина Степановна, дайте ключ от подвала, пожалуйста. Надо старые конспекты забрать, для диссертации». Я удивилась. Спросила, какие конспекты могут быть в подвале. Она улыбнулась, сказала: «Там, в хозяйственной, целая папка лежит, я еще первокурсницей занесла, теперь пригодилось». Я… я не стала перечить. Она была такая убедительная. Всегда все знала. Дала ключ.

– С подвала ключ один?

– Один. Вот этот, – она ткнула пальцем в кольцо на стене.

– А она вернула его вам?

– Нет. Я потом… когда пошла закрывать, думала, она забыла в двери. Но дверь была приоткрыта, ключа не было. А она… она уже лежала.

– Вы слышали что-нибудь? Крики? Шум?

Женщина покачала головой. Ее седые волосы, собранные в тугой узел, не шелохнулись. – Подвал глухой. И дверь тяжелая. Там ничего не слышно. Только трубы гудят.

– А комната четыреста двенадцать? – Туманов вытащил из кармана ржавый ключ, положил его на стойку перед ней. – Что это за комната? Где ключ от нее?

Лицо Валентины Степановны изменилось. Не дрогнуло, а именно изменилось. Оно как будто окаменело еще больше, стянулось, спряталось вглубь себя. Ее взгляд скользнул по ключу, и в нем мелькнуло что-то острое, живое – узнавание, смешанное с таким страхом, что Туманов внутренне насторожился.

– Комната четыреста двенадцать, – проговорила она медленно, растягивая слова, будто они были сделаны из тягучего, липкого материала. – Она… она на четвертом этаже. В правом крыле. Она заперта. Давно.

– Почему?

– Там… там несколько лет назад жила студентка. Потом… ее не стало. Комнату опечатали, потом просто закрыли. Никто там не живет. Ключ… ключ должен быть в управлении хозяйства института. Этот… не знаю. Такого я не видела.

Она солгала. Туманов понял это с первой секунды. Не потому что она была плохой актрисой, а потому что в ее голосе появилась та самая фальшивая нота, тот самый чрезмерный контроль, которые всегда сопровождают ложь. Она знала этот ключ. И комната 412 была для нее не просто запертым помещением.

– Спасибо, – сказал он, ничего не показывая, и положил ключ обратно в карман. – Колесников, организуй опрос всех, кто видел сегодня Родионову, кто с ней общался. Особенно – из ее окружения. Я поднимусь на четвертый этаж.

Колесников хотел что-то сказать, вероятно, предложить сопроводить, но увидел лицо капитана и только кивнул. Туманов направился к лестнице.

Подниматься было тяжело. Широкие лестничные марши с коричневым, истертым кафелем, чугунные витые поручни, холодные и шершавые под рукой. Стены были выкрашены в два цвета: снизу – грязно-коричневая масляная краска, исчерченная на высоте плеча, сверху – выцветший, больной бежевый тон. На этих стенах, как на полотне, была записана вся история здания: жирные пятна у выключателей, потертости от сумок, полустертые карандашные номера телефонов, неприличные слова, замазанные, но проступающие, как шрамы. На третьем этаже он остановился, чтобы перевести дух. Из-за одной из дверей доносилось тихое шипение патефона, играла какая-то задумчивая, печальная мелодия на виниле. Из другой – запах жареного лука и звук ссоры, приглушенный стеной. Жизнь. Обычная, шумная, бестолковая жизнь, которая уже текла мимо мертвой девушки в подвале, как вода обтекает камень.

Четвертый этаж правого крыла оказался другим. Здесь было тише. И холоднее. Окна в длинном, прямом как стрела коридоре смотрели не на улицу, а в узкий, десятиметровый колодец, образованный такими же крыльями здания. Сейчас, в вечерних сумерках, этот колодец был заполнен густым, синеватым сумраком. Напротив, в других окнах, уже зажигались желтые квадратики света, и в них, как в кукольных домиках, двигались тени людей. Здесь же, в этом крыле, горело лишь несколько ламп. Воздух пахнул пылью и старым деревом.

Туманов медленно шел по коридору, считая номера. 408… 410… И вот она. 412. Дверь ничем не отличалась от других: та же темная, поцарапанная филенчатая древесина, тот же глазок, тот же номер, выбитый на жестяной табличке, покрытой потускневшей эмалью. Но на этой двери не было ни щели под порогом, из которой обычно струится свет, ни звуков из-за нее. Она была мертва. И она была заперта. На двери висел современный, тугий висячий замок «Геркулес», новенький, блестящий на фоне обшарпанной краски. Тот, что должны были выдать в управлении хозяйства.

Туманов достал из кармана ржавый ключ. Он был в два раза больше скважины в этом замке. Старый ключ явно подходил к врезному замку, который когда-то стоял здесь. Он осмотрел дверь. Да, рядом с новым замком, почти заплывшая краской, виднелась заделанная деревянной пробкой щель – след от старой скважины. Его ключ отпирал эту дверь пять, семь, десять лет назад. Кто-то вынул его, сохранил, а теперь положил в руку умирающей Ольге. Зачем? Чтобы указать? Чтобы напомнить?

Он приложил ладонь к холодной поверхности двери. Древесина отдавала ледяным холодом. За этой дверью была комната, в которой «не стало» студентки несколько лет назад. Это была вторая ниточка. Две смерти, связанные одним местом. Одним ключом.

Туманов спустился вниз. Он прошел мимо оцепеневшего Колесникова, который что-то записывал со слов испуганной девушки в розовом халате, вышел на улицу. Дождь не прекращался. Он встал под тот же клен, достал портсигар, снова закурил. В голове, методично, как шестеренки в исправном механизме, складывалась первичная картина. Успешная, активная девушка. Идет в подвал за чем-то, что, вероятно, не существует. Там ее настигает смерть. В руке – ключ от комнаты с плохой историей. На стене – упрек в том, что она не сказала правду. Что это, если не месть? Месть за ту, «не ставшую» студентку из комнаты 412? Но какая связь? Ольга Родионова – аспирантка, комсомолка, у нее все впереди. Что она могла знать, могла скрывать?

Он бросил второй окурок, раздавил его каблуком в грязи и решил. Начальство будет давить, требовать закрыть дело как несчастный случай. Надпись спишут на хулиганство, ключ – на странное совпадение. Но он не мог. Не мог, потому что эта картина была кривой. Потому что ложь, любая ложь, была для него тем самым хаосом, который убил его жену. Когда врачи разводили руками, говорили «не повезло», а на самом деле просто не хотели копаться в сложных анализах, искать редкие диагнозы. Ложь убивала. Медленно, тихо, но верно.

Он сел в служебную «Волгу», велел водителю ехать не в отдел, а в архив городского ГУВД. Ночь обещала быть долгой.

Архив находился в подвале старого здания на Литейном. Здесь пахло по-другому: пылью, но не живой, а мертвой, осевшей; клеем от папок; чернилами и тисненой кожей переплетов. Дежурный архивный служака, пожилой мужчина в жилетке поверх тельняшки, недовольно заворчал, получив служебную записку от Туманова, но покорно повел его в глубь хранилища. Стеллажи уходили в темноту, как улочки мертвого города.

– Что ищем, товарищ капитан?

– Дело. Несчастный случай. Или самоубийство. Студентка. Ленинградский институт. Общежитие номер, – Туманов назвал номер. – Года… предположительно, начало семидесятых. Комната 412.

Служака что-то пробормотал себе под нос, полез по шаткой лесенке к верхним полкам. Через десять минут он спустился, держа в руках тонкую, невзрачную папку из синего картона. На обложке белыми чернилами было выведено: «Дело № 147-72. Калинина Анна Петровна. 1953-1972 гг. Ст. 105 (доведение до самоубийства?) Закрыто за отсутствием состава преступления.»

Ст. 105. Доведение до самоубийства. Вопросительный знак. И – закрыто.

Туманов взял папку. Она была легкой, почти невесомой. Как и жизнь, которая в ней описывалась. Он нашел свободный стол под лампой с зеленым абажуром, сел, открыл обложку.

Первым шел бланк констатации смерти. Фотография. Девочка. Совсем девочка, с гладко зачесанными волосами, большими, светлыми глазами, смотрящими прямо в объектив с наивной серьезностью. Анна Калинина. Дата рождения, дата смерти – промежуток в девятнадцать лет. Место смерти: двор студенческого общежития, падение с высоты четвертого этажа. Предположительная причина – самоубийство на почве личных пережинений (тоска по дому, неудачи в учебе).

Далее – краткие, сухие показания свидетелей. Одногруппники. Соседи по общежитию. Все как один говорили: девушка была замкнутой, странной, ни с кем не дружила, часто плакала. В ночь происшествия якобы слышали, как она вышла в коридор. Больше никто не видел. Утром нашли.

Были показания коменданта – той самой Валентины Степановны. Она подтверждала: девушка была тихой, проблем не создавала. И была показания дежурной по этажу – некоей Ольги Родионовой, студентки второго курса, которая утверждала, что видела Анну вечером, та выглядела подавленной, говорила что-то о том, что «все надоело». Запись была аккуратная, грамотная, выверенная.

Следователь, ведший дело, составил заключение: состав преступления отсутствует. Доведения не установлено. Рекомендовано закрыть. И дело было закрыто. Подписи, печати. Все чисто. Гладко. Словно воду стеклом вытерли.