Михаил Щукин – Грань (страница 60)
Он поплескался под умывальником и без завтрака сразу же отправился в леспромхоз. «Казанка» в последнее время стала сильно протекать, и он хотел договориться с жестянщиком, чтобы тот ее капитально подлатал.
У крыльца леспромхозовской конторы стоял знакомый «уазик» с нолями на номерах. Встречаться с Николаем, разговаривать с ним не хотелось, и Степан свернул с дороги на тропинку, напрямик к гаражу. Но уловка не удалась. Николай увидел его из окна, вышел на крыльцо конторы и окликнул. Деваться некуда, не убегать же, и Степан, чертыхнувшись, повернул обратно и скоро уже был в кабинете Тяти. Сам хозяин, извинившись, выскользнул, а Степан и Николай остались вдвоем, сидели напротив друг друга, крепко упершись локтями в стол, тянули глухое молчание. Со времени нечаянной встречи в поезде они ничуть внешне не изменились и в то же время были сейчас совсем иными. Смотрели так, словно ожидали один от другого внезапного нападения. Следили за каждым движением, готовые защищаться. Кто бы мог подумать, что так все вывернется!
– А я к Сергею сегодня заезжал. – Николай усмехнулся и сморщил носик. – И вот какая история получилась – выгнал он меня. Запретил у него появляться. Что скажешь, Степа?
– Это его дело, он в доме хозяин.
Николай резко, будто его шилом кольнули, вскочил со стула и забегал по кабинету, не находя себе места. Натыкался то на стол, то на стулья. Внезапно остановился и торопливо, сбиваясь, заговорил:
– Я ведь как думал? Думал, в одной упряжке пойдем, радовался, что такая сила на помощь подвалила, а мы в разные стороны поползли, как та щука с раком. Что же вы меня отпихиваете? Я ворую, на чужом горбу еду? У меня душа о Малинной не болит? А? Отвечай, не молчи! Ну, говори!
Степан хмуро глядел на бегающего по кабинету Николая, и ему казалось, что он слышит и даже видит насквозь все его мысли. Неужели Николай его за дурачка держит? Он так и сказал:
– Я тебя, дружок, насквозь вижу. Вы с Тятей народ хотите воспитывать, а самих себя переделывать не желаете, хотя сами прекрасно знаете, что рыльце у вас в пушку. Для самих себя у вас всегда есть оправдание, так мало этого – надо, чтобы и другие оправдали. Так что одной упряжки у нас, видно, не получится. Струсил, когда с Ленечкой каша заварилась? Струсил. Чего ж тогда лекции мне читать? Грамотный я нынче, без твоих лекций грамотный.
Николай развел руками:
– Ну вот, угоди на вас на всех! А Саня мне толкует – видел его сегодня, – что я тебя с толку сбил, что из-за меня ты на весь свет обозлился. Попробуй, разберись, угоди на всех!
– А не надо угождать и особо разбираться тоже не надо. Каждый по своему разумению решил. Знаешь, там у меня дело стоит. Пойду.
Степан вышел, тихо прикрыл за собой дверь, оставив Николая одного, и показалось, что он оставляет его в кабинете навсегда.
Сполохи
1
И решила Елена рубить избу.
Еще с зимы, по снегу, стала возить бревна на свою усадьбу. Лошадей у Бородулина выбивали с боем. Ехала в бор, сама валила сосны, сама рубила сучья, кряжевала, и сама закатывала толстые сутунки по слегам на сани. К весне вырос у нее на огороде высокий штабель. Малиновцы ходили по переулку к Незнамовке, останавливались, глазели на бревна и качали головами – чудит баба… Надо же, удумала – избу рубить собралась. И замахнулась, судя по лесу, на целые хоромы. А зачем вдове хоромы нужны? В одиночку и в старой избенке жить можно…
– Сначала, значит, дом поставишь, а после мужика приманывать будешь? – ехидно спросил Бородулин, втихую злясь, что не может никак доломать упорную бабенку, совсем уж к земле пригнул, ан нет – топорщится.
Елена выпрямилась – бревно скобелкой шкурила, – отряхнула мусор с юбки и выставила вперед налитую грудь, повела крутыми плечами. Нарочно, назло красовалась перед Паршой.
– А я не порченая, я мужей ни за дом, ни за муку не покупаю! У меня Вася есть. Вот вернется, и зачнем ребятишек рожать, целый выводок нарожаем. Потому и изба новая нужна, попросторней.
Бородулин помрачнел, лишаи налились краской, и он ушел, ругаясь черными словами, обещая самому себе, что приморит норовистую бабенку, не даст ей жизни, не позволит, чтобы ей было радостней, чем ему. А радости у Бородулина было не так уж много. По-прежнему он хлебал по ночам зелье, колотил Настю, называя ее яловой коровой, и задыхался от зависти, глядя на чужих ребятишек. Настя родить не могла. Говорила:
– Ты ж все нутро мне отшиб. Какая я роженица…
Бросить бы ее да помоложе девку найти, но должность не позволяла. За моральным обликом в районе строго следили. Немало мужиков погорело на этом скользком деле. А Бородулину сгорать ни к чему. Радость, которой так не хватало ему, заменял властью, тихонько прибирая к рукам всю Малинную. Лес нужен на новую избу, сенокос получше, лошади, чтобы те же дрова и сено привезти, – все через него, Бородулина. А он может и вырешить, а может и на порог конторы показать. Лучше отца научился Виктор Трофимович распознавать людей, любую нужду их и слабость оборачивал себе на пользу и радовался, когда еще один человек не мог и шагу шагнуть без оглядки на начальника лесоучастка. А вот к Елене никакого хода не было, ни мытьем, ни катаньем не мог ее достать. И пока ходила она перед ним, несогнутая, не спалось ему и не радовалось.
А Елена начала рубить сруб.
Вскинула глаза в вечереющее небо, увидела под самыми облаками прочную, двускатную крышу и глянула затем на землю, на толстое бревно с желтыми смоляными брызгами. Глаза боятся, а руки делают. И она взяла в руки лучок. Железные зубья влезли в дерево, и брызнули на обе стороны пахучие опилки. Подпилила с одного конца бревно до середины, сколола запил топором, потом – таким же макаром с другого конца. И другое бревно, и третье, и четвертое. Уложила их встык и замкнула пространство будущими стенами. Чтобы в чашечку сруб рубить или в лапу, не хватало сил и сноровки, потому и придумали вдовы свой способ – бабий угол. В бабий угол рубила свою избу Елена. Прибегала вечером с работы и сразу хваталась за топор или за пилу. Когда сводило поясницу тугой болью и руки переставали слушаться, наливаясь тяжестью, она распрямлялась со стоном и запрокидывала голову в небо, в то самое место, где двускатная крыша подпирала голубизну. Подпирала прочно, надежно, и облака, подсвеченные снизу закатом, плавно обтекали ее. Прибывала сила, тяжесть уходила из рук, и Елена снова бралась за работу.
Сруб рос.
На смолевых щепках выбрызгивала под солнцем смола, и пахло от нее новой жизнью. Руки у Елены тоже пропахли смолой, и засыпала она теперь с этим запахом, видя как наяву земляничную поляну в июньском бору, где они впервые поцеловались с Василием.
В воскресный день, соскочив спозаранку, услышала вдруг Елена в переулке бабью разноголосицу. Глянула и обмерла – все товарки ее, вдовы малиновские, шагали на подмогу с топорами и пилами. Все, до единой. Будто муравейник вокруг сруба зашевелился. Звонко и по-молодому звенели голоса:
– Принимай помочь, Елена! Спасибо после скажешь!
– Мы тебе не избу, а хоромы изладим!
– Топором тоску расхлешшем!
– Эх, поберегись, девки! На святое дело ни руки, ни плеча не пожалею!
– А ну, взялись покрепше, вспомним, как миленка обнимали!
– Елена! Вернется Василий – каждый год рожай. Чтоб на каждой лавке по семеро сидело!
– Ничо, бабоньки, выдюжим! Нас теперя ни огонь, ни вода не возьмет!
– И-и-и, взяли!
Ни на минуту говор не затихал. Бабы работали истово, торопились, будто стог перед дождем дометывали. И не избу ладили они, а надежду свою, одинокими, холодными ночами выношенную, укрепляли. И шаталась она временами, и рухнуть уже была готова через столько-то лет, но – дюжила… а вдруг?
Живели выплаканные глаза, всплескивался в них новый свет, девичий румянец распускался на щеках – эх, завивай горе веревочкой, поживем еще, пока надеемся! Разгуляется и на нашей улице великий праздник!
Работу оставили, когда уже потемки грянули и обуха топора не разглядеть было.
Но и после этого не разошлись.
Расселись на бревнах и с такой силой ударили старинную песню, что вздрогнула вся деревня.
Вздрогнул и вскочил с кровати Бородулин, ошалело приник к окну. Зашлась в неслышных рыданиях Настя, которую он исколошматил сегодня до синяков и не пустил на помочь.
А песня разлеталась вширь, набирая силу, и звезды, желая расслышать ее получше, срывались, чертили по небесному склону огненные дуги и затихали в полях и в бору.
И вспоминала каждая из поющих вдов свою быстро мелькнувшую весну, и голоса отца и матери, зовущих с позднего гулянья, и голос своего залеточки, и сладкие ночи – жаль, что мало их было. Но ведь были, были! Горели светлым теплом, которое до сих пор греет, потому что не может человек без тепла жить и без надежды.
Поздно за полночь расходились вдовы. И каждую из них провожала Елена добрым словом – больше ей отблагодарить было нечем.
А во сне услышала стук топора. Стук был гулким и крепким – в мужицких руках топор играл. Хотела проснуться, но сил не было глаза открыть. А утром сунулась к бревнам, чтобы щепок на дрова набрать, и обомлела. Новый венец был на срубе уложен, да еще как уложен! Чашечка в чашечку лежали бревна, да так плотно, что иголку между ними не просунешь. Мастеровые руки угадывались, такие в Малинной только у Василия могли быть. Она подошла и погладила бревна.