Михаил Щукин – Грань (страница 59)

Перевалился через борт лодки, выдернул из рюкзака брезентовую кобуру, и тяжелая ракетница матово сверкнула толстым стволом. Ствол беззвучно открылся, глянул круглым и тусклым глазом пустого канала. Степан с размаху запечатал этот глаз патроном. Злорадно усмехаясь, двумя руками ухватывая ракетницу, он медленно повернулся к костру.

Ствол дернуло, глухо ударил выстрел, и зеленая ракета, царапнув песок рядом с Гриней, закувыркалась, обдавая все вокруг болотно-режущим светом. Гриня ужаленно подпрыгнул, взвизгнул тонким голосом и упал на четвереньки. Мужики шарахнулись. Их шатающиеся тени лихорадочно заскользили по озаренному песку.

Руки знали свое дело и действовали быстрее, чем соображала голова. Стреляную гильзу – в лодку, новый патрон – в ствол, и вторая зеленая ракета врезалась в песок у самого костра, сыпанула искрами, искры эти раскидали мужиков в разные стороны.

– Гад, по людям! Стой-ой!

– Степа-а-ан!

– Кончай!

Истошные дурные голоса захлебывались от страха. Но Степан их не слышал, ослепленный кувыркающимся светом ракеты.

Пригибая головы, пугливо кидаясь из стороны в сторону, мужики вламывались один за другим в забоку, и в ветельнике стоял такой хруст, словно неслось лосиное стадо. Степан вставил третий патрон и поднял ракетницу вверх. Зеленая молния с упругим свистящим шорохом взмыла вверх, дрогнула в крайней своей точке, прочертила в темном небе дугу и неторопливо стала сваливаться вниз, отбрасывая на берег и на воду недолгий, блуждающий свет.

Возле костра никого не было.

Степан забрел в Обь, долго отмывал лицо, пригоршнями лил воду на голову и потихоньку начинал приходить в себя. Обмотал кое-как бинтом голову, присел на нос «казанки» и долго не мог выудить негнущимися пальцами папиросу из портсигара. Когда закурил и отдышался, стал ждать Бородулина – не мог же тот без призору бросить лодку.

Папироса, докуренная до самого мундштука, пшикнула в воду. Степан поднялся, перемогая ноющую боль в ноге, перетащил невода к костру, облил их бензином из запасного бачка, но бросить в огонь не торопился – ждал, когда вылезет из кустов Бородулин. Тот появился не скоро. Незаметно и неслышно выскользнул из ветельника и остановился неподалеку. На его глазах Степан брал один невод за другим и осторожно, как стеклянную посуду, укладывал их в костер. Пламя, слизывая бензин, с треском подскочило вверх, мокрые невода зашипели и запыхали паром. Бородулин подвинулся ближе, и теперь они стояли со Степаном по разные стороны костра, разделенные жаром и пламенем, смотрели, как горят невода.

«Интересно, куда он Петра отправил? Вслед за мужиками или в засаду посадил?» Оглядел ближние кусты – никого, ни стуку, ни грюку. Пошевелил палкой невода, подбросил сушняку и захромал к лодке. Бородулин потоптался и двинулся следом.

– Зря, Степан Васильевич, ты со мной тогда не согласился. Ой, зря. Знаешь, где бы мужички у нас с тобой были? Во, в кулаке! Ни один бы не пикнул. А уж палками кидаться и в ум бы не пало.

Они сели, каждый на нос своей лодки. Степан снова полез за папиросами, а Бородулин взялся вытряхивать песок из комнатных тапочек.

– Что молчишь, Степан Васильевич?

– Да я сначала послушаю.

– Хм… Послушай. Вдвоем, говорю, мы бы с тобой, ох, что завернули…

– Отзаворачивался ты, Виктор Трофимович, кончается твое время.

Бородулин коротко хохотнул.

– Мое время, Степан Васильевич, никогда не кончится. Если только дураки да пьяницы на этом свете переведутся… я думаю, они и при коммунизме останутся. Значит, и я не пропаду. Умишком только крутить надо. А вот тебе голову свернут. Не мужики, так начальство. Давай раскинем. Выжил ты Ленечку со старицы, к слову сказать, обижается он на тебя крепко, ладно, выжил. Поехали они к Головину и рыбачили сколько угодно. А тебе вместо ордена – недовольство от начальства, ногу перешибли и блямбу на лоб. Какая выгода?

Говорил Бородулин душевно и тихо, как отец с сыном. Но проскочило в последних словах неприкрытое раздражение. Вот оно что! Теряется Бородулин, ума не приложит, с какого боку зацепить Степана. Начинает срываться, икру мечет, хоть и не показывает вида. Выходит, он, Степан Берестов, что-то значит в этом мире. Ему стало легче.

– Выгода самая прямая. Рыбу-то не скупил сегодня у мужиков. А скоро они и сами продавать не будут, раскусят, вот увидишь – раскусят. Я уж позабочусь.

– А это бабка надвое сказала, Степан Васильевич, – кто кого раскусит. Молодой ты еще, людей не знаешь, а у каждого человека слабина имеется. Надо только ее нащупать. Уж на что Тятя принципиальный был – в кабинет меня не пускал. Баба перевоспитала. Я к ней подход нашел, а она его напополам перепилила.

Поглядеть со стороны – отец с сыном мирно беседуют. Не шумят, не сердятся – любота, да и только.

– Я одно знаю, Виктор Трофимович, что дожились мы до ручки. Я не ангел и не такой уж шибко идейный, но вот доперло: нельзя так дальше – обрыв. Ладно, черт со мной, но следом сын идет, его-то зачем под обрыв. Я это понял. И другие поймут, не глупее меня, поймут. Тогда тебе полная крышка.

Бородулин снова коротко хохотнул.

– Тебя пока только одна моя старая дура поняла – молится за тебя. Не вру, честное слово. Как сдурела старуха. Ну а с ее понятием я еще долго жить буду.

Бородулин поправил тапочки и полез в лодку. Степан подобрал мешки с рыбой, сбросал их в «казанку» и оттолкнулся от берега. Две лодки, оглушив безмолвную Обь, потянулись к протоке. Степан вдруг вспомнил, что у костра остался ящик с вином. Что же Бородулин не прихватил его? А, все ясно. Петр вылезет из кустов и приберет вино, а дядюшка к нему никакого отношения не имеет. Да, крепкий орешек Виктор Трофимович.

3

Васька крепко спал, столкав одеяло на пол и разметав по кроватке руки и ноги. Сладко причмокивал, плямкал припухлыми губами. Над кроваткой колебался сладкий и теплый запах, отдаленно напоминающий запах парного молока. Чутко сторожа свои движения, Степан опустился на колени, затаил дыхание и наклонился к самому лицу сына. Васька дернулся, махнул слабой сонной рукой, и мягкая, теплая ладошка скользнула по щеке Степана. Он не отстранился, только притих и затаил дыхание. Васька почмокал губами, неразборчиво буркнул, отзываясь на свои детские сны, и повернулся на бок. Ворохнулся, устраиваясь удобней, и снова задышал легко и неслышно. А Степан, стоя на коленях, впитывал в себя его запах, его дыхание и хотел, чтобы хоть немного оттаяло и отмягчело в груди, где все было сухо и жестко, как на выжженной зноем земле.

А в памяти, обрывками: костер, шарахающийся свет ракеты, Гриня, ползущий на четвереньках, его заячий визг. Страх смерти был в этом визге. Значит, боялся Гриня, что Степан может выстрелить ракетой не только в землю. И не зря боялся. Лишь теперь дошло до Степана, что могло сегодня случиться непоправимое… Поэтому и не уходил, стоял на коленях перед спящим Васькой, желая ощутить, прикоснуться к той доброте, какая изначально присуща каждому человеку от рождения. Ее нельзя терять, если он потеряет ее, чему тогда научит сына? Злобе? Но злобы и так много в мире.

Поднял одеяло, расправил и укрыл Ваську. Тихо добрался до дивана, прилег, не раздеваясь, и долго смотрел в окно, за которым стояла в полный рост плотная, темно-синяя ночь.

– Степа! Степа! Да что с тобой?! Господи! Степа!

Лиза трясла, тормошила его за плечи, он слышал ее задавленный крик, но никак не мог прорваться из сна в явь и ждал, вздрагивая от напряжения, что раздастся другой голос, тот, который он звал и желал услышать – голос матери. Мать он увидел во сне, впервые за много лет, увидел в своем новом доме, в переднем углу, где она горбилась на табуретке, сунув наработанные руки под фартук. Степан вспыхнул от радости, легко подбежал к ней, сунулся головой, как в детстве, в теплые колени и замер. В этих коленях высыхали у него любые слезы и затихали любые обиды. Но сейчас он припадал к ним без слез, и обид никаких не было – душевную тяжесть хотелось ему свалить. Он устал безмерно и надеялся, что мать положит на голову шероховатую ладонь и скажет тихие слова. Больше ему ничего не надо. От слов и от голоса – он его никак не мог вспомнить! – жить станет легче.

– Мама, помоги мне! Я измаялся, у меня душа болит! Помоги!

Мать легонько отстранила сына и поплыла, не касаясь ногами пола, к двери, распахнутой настежь.

– Ма-а-ма-а! – заорал, как под ножом, Степан и хотел броситься следом, задержать, но широкий дверной проем, наискось перечеркнутый солнечным лучиком, был пуст. Степан замер, протянув руки.

– Да проснись, проснись, Степа!

Дернулся и вырвался из сна. Лиза тормошила его за плечо, и ее ночная рубаха ослепительно белела в темноте. Медленно приходя в себя, Степан оторвал тяжелую голову от подушки.

– Степа, хоть нас пожалей с Васькой, если себя не жалко. – Недавний крик, задавленный и тревожный, перевернувшись, оборотился просящим шепотом. – Устала я, измаялась. Пожалей, хоть Ваську пожалей!

Степан на ее слова не отозвался. Стараясь не смотреть на жену, поднялся с дивана, выпрямился и сморщился – тело было разбито, ныло каждой косточкой, словно его всю ночь катали на поленьях. Сон не принес облегчения.

– Степа…

– Не надо об этом, Лиза… Знаю, что виноват перед вами, но у меня другой дороги нету. Прости, Лиза, ничего обещать не могу…