Михаил Щукин – Грань (страница 57)

Глава одиннадцатая

1

Милиционер был молодым, малорослым и конопатым. Жиденько торчали под носом рыжие усики. Он приглаживал их двумя пальцами и значительно поднимал маленькие глазки к потолку. Степан мог поклясться, что милиционер его не видит, не желает смотреть снизу, потому и глаза закатывает – хоть таким макаром, да не показать своего малого роста. В детстве, пацаном, наверняка был он вечно сопливым и слабосильным, его шпыняли, над ним смеялись, а он втайне мечтал верховодить. Но вот подрос, отслужил армию, где особого почета тоже не видывал, и натянул теперь на себя милицейскую форму – ох, берегитесь, кто хоть на три сантиметра выше. А Степан был выше головы на полторы.

– Не положено, гражданин, освободите помещение.

– Ну, хоть позвонить разрешите!

– Не положено. Вас что – вывести? За ручку? Это обком партии! – В сухом, казенном голосе было столько упоения властью, довольства самим собой, что Степан понял – не прошибить. Вышел через двойные стеклянные двери на улицу. На широком – хоть футбол гоняй – обкомовском крыльце, отделанном красивой мраморной плиткой, он закурил и задрал голову. Над ним высилась семиэтажная каменная коробка с продольными поясами окон, увенчанная на самой верхотуре красным флагом. Сколько же тут кабинетов, людей сколько… Свихнешься, пока сосчитаешь. Но не прорваться ему, Степану Берестову, в поисках защиты, потому что беспартийный он человек, а беспартийным надо записываться на прием в определенные дни, да еще… черт возьми, на какого ляха нужен ему определенный день, когда не сегодня так завтра решается его судьба! Как на сковородке крутился Степан на мраморном обкомовском крыльце и все перетряхивал последние события, убеждаясь, что отступать ему некуда.

На следующий день после того, как он испортил на старице рыбалку Ленечке и Терехину, его грозным телефонным звонком вызвали в райисполком. Степан сказался больным и не поехал. Следом позвонил начальник инспекции рыбоохраны и велел срочно явиться в город. Громкий голос начальника не предвещал ничего хорошего. Степан снова сослался на болезнь и с места не тронулся. Нет, что ни говори, а битье тоже идет на пользу, и уроки Шарихи зря не пропали. Степан знал, с какими людьми он сцепился, и рассказывать им сказку про белого бычка, а потом ее еще и растолковывать не собирался. Он решил опередить. Бросом бросил свои дела, реку и прямо с поезда пришел сюда. Топтался теперь на крыльце обкома партии, глядел на красный флаг, безвольно повисший в безветрии, и твердо знал одно – уходить ему отсюда никак нельзя.

Перекурил, отнес окурок в урну и снова толкнулся в стеклянную дверь. Но милиционер в этот раз был настороже и дальше предбанника не пустил.

– Гражданин, я вам еще раз повторяю – освободите помещение. Иначе я приму меры.

– Да дело у меня, понимаешь, дело!

– Не положено!

Пришлось вернуться на крыльцо. «Эх, люди, люди, вас же сюда для народа посадили, а вы от этого народа милицией отгородились. Как мне добраться до вас?»

За стеклянной дверью, по всему широкому коридору, будто искра проскочила. Милиционер вытянулся в струнку, даже повыше показался, вскинул ладонь к козырьку фуражки, и лицо его стало совсем не похожим на то, каким оно было всего несколько минут назад. «Артист…» – подумал Степан и сразу же забыл о милиционере – от лифта шел к выходу седой, крепко располневший мужчина. Шаг у него бы широкий и твердый. За ним торопливо поспевали еще несколько человек. Лицо, с волнистыми морщинами на лбу и с прямым, словно вытесанным подбородком, было знакомо по телевизору и по фотографиям в газетах. Степан вздохнул, выдохнул – а, была не была, что он, о комоде для себя хлопочет? – двинулся наперерез первому секретарю и заступил дорогу. Сбоку вырос милиционер, но секретарь остановил его, приподняв руку.

– Извините за беспокойство, но вы должны меня выслушать.

– Что, прямо здесь? – Тесаный подбородок потвердел еще сильнее.

– Туда я к вам не попаду. – Степан пер напролом, терять ему было нечего. – Я беспартийный, а нашего брата не шибко пускают.

– Что, горит? – Подбородок чуть смягчился, и лицо стало добрее, таким, каким оно было на снимках.

– Не горело, я бы тут не стоял.

– У меня пять минут, не больше.

– Мне хватит.

– Давайте отойдем в сторонку. И назовитесь – кто вы?

Степан назвался и быстро, толково – на десять рядов обдумывал – рассказал о том, что случилось в старице, чем ему это теперь грозит и о вызовах в райисполком и в инспекцию. Рассказал и увидел глаза секретаря. Они смотрели устало, и красноватые веки подрагивали. Ни возмущения, ни скуки, ни раздражения – только усталость. «Да ведь ему все известно! – осенило Степана. – Не про меня, а про то, что я рассказываю. Не новость это для него». После этой догадки ему стало еще горше, чем до встречи с секретарем.

– Хорошо. Я понял. Езжайте домой, а мы разберемся. Не расстраивайтесь, разберемся.

Секретарь ободряюще похлопал Степана по плечу и пошел к черной «Волге», которая впритирку стояла у нижней ступеньки крыльца. Степан смотрел вслед и от обещания разобраться не испытывал никакой радости.

Вернувшись в Малинную, он сразу же завалился спать, но едва задремал, как его разбудил длинный, без перерыва междугородный звонок. Звонил начальник инспекции рыбоохраны. В трубке непривычно перекатывался добродушный смешок.

– Берестов, катер тебе нужен? Или ты уже сам где купил?

– Конечно, нужен!

– Чего ж тогда не едешь? Тебя вызывают, а ты не едешь. Ладно, на первый раз простим. Тут заводской брак в твоем катере обнаружили, пока до ума доводят. А ты давай моториста ищи, капитана… Приглядись там. А вообще-то как она «ничего», житуха?

– Да спасибо, живем потихоньку.

– Ну, живи. А ты парень тот еще, ох, тот еще. Ну, счастливо!

Значит, разобрались. И разобрались так, как надо. Но Степан не радовался, сильней и сильней наваливалась на него тоска, беспросветная, как осенняя ночь. Ведь он раньше думал, что там, на самом верху, в обкоме, например, просто не подозревают, что творится внизу. Знают, оказывается, и даже не удивляются. Значит, и там, наверху, есть свои Ленечки и Бородулины. Стенка, да и только. Хватит ли сил прошибить ее хотя бы в одном месте? Степан не забыл, как сбросили его с крыши сарая, как таял под ладонями колючий, рассыпчатый снег…

И снова телефон позвал к себе. На этот раз звонил Николай. Степан насторожился, услышав его голос, и горько подумал: «Дожились до ручки, от Николая и то пакости жду».

– Степан, слушай меня внимательно. Из обкома сюда звонили, первому хорошую раскрутку дали. Но теперь ты учти – сожрут тебя при первом удобном случае. Мне уже выговорили – кадр-то мой.

– Да не твой я! – заорал Степан. – Я к тебе не нанимался! Тоже мне, хозяин нашелся!

– Да не ори ты. Я только предупредить хотел.

«Он предупредить хотел! Благодетель! Ишь ты – предупредить!» – Степан места себе не находил, метался по дому. Лиза была на работе, и он отвел душу: матерился, стучал кулаками в стены. Устал, обмяк и ничком свалился на диван. Выспаться бы, отдохнуть, чтобы избавиться от постоянного напряжения, рвущего душу и тело, но как тут избавишься, когда жизнь пихает и толкает со всех сторон – только успевай поворачиваться.

Занятый своими мыслями, он не услышал, что пришел Сергей Шатохин. А когда увидел – обрадовался: все-таки не один. Сергей стоял у порога, широко и неестественно прямо расставив протезы. Тупоносые ботинки на толстой, коричневой подошве запорошило пылью. Лоб у Сергея блестел от мелкого, бисерного пота – жара и духота стояли на улице, не продохнуть. Даже здесь, в доме, где окна на солнечную сторону были плотно задернуты шторами, ощущалась сухая тяжесть воздуха.

– Дождя бы, – мечтательно произнес Сергей. – Ливня бы хорошего, как из ведра чтоб…

Степан радостно и светло вздрогнул: болеет за него Серега, беспокоится, говорит сейчас о дожде, а в глазах ожидание – чем же все кончилось? Подвинул гостю стул и принес полотенце.

– Вытрись, а то, как из бани.

– Вот уж точно – парилка. Ну, рассказывай.

Степан обо всем рассказал и подвел черту:

– Обошлись, можно сказать, без крови.

Сергей раздумчиво постучал по пыльному ботинку резиновым наконечником палки, пригладил широкой ладонью свою белую голову и срезал Степана новостью:

– Знаешь, сегодня половина Малинной неводят на Оби, на Незнамовке и то бродят. Кто-то слух пустил, что тебя в город вызвали и там с работы сняли.

– Та-а-а-к… – Степан снова заметался по комнате, только не матерился теперь и не стучал кулаками в стены. – Так, так, сказал бедняк и вытер горькую слезу. Полдеревни, говоришь?

– Один за другим тянут. И водки вчера в магазин полную машину привезли. Смотри, Степа, замочат – как два пальца обрызгать. – Сергей потыкал резиновым наконечником в ботинок, привычно отвердел лицом. – Возьми меня, в лодке буду, пригожусь.

– Нет уж, Серега, извини. Свою службу буду сам править.

– Возьми.

– Нет, сказал нет, значит, нет. Грех на душу не положу. Вдруг лодка перевернется, да мало ли что – сам знаешь.

Говорил Степан твердо, махом отсекая всякие уговоры. Ни за какие коврижки не взял бы он Сергея с собой в лодку. И тот его понял. Молча проводил до реки, а потом долго еще стоял на берегу, слушая затихающий гул моторов.

2

А на реке и впрямь рыбачило полдеревни. Не таясь, не оглядываясь, накрытые косыми лучами закатного солнца, которое наполовину провалилось в забоку, мужики тащили разнокалиберные невода по мелководью на песках, и белые пенопластовые поплавки тихо сплывали вниз по течению, похожие издали на цветочки. Не веря своим глазам, Степан схватил бинокль, навел его в самую даль, к яру, откуда начинались пески, – там тоже рыбачили. Десять неводов насчитал он. И растерялся. Впервые за свою недолгую службу. Гнал «казанку» к неводам, а что будет делать – не знал.