— Знаешь, мне кажется, он бы тебе понравился. Он такой ну, немного ворчливый, но справедливый. Как ты.
Эвелина фыркнула, но внутри всё потеплело.
— Я не ворчливая. Я просто не люблю, когда кого-то обижают.— Вот и он такой же, — спокойно сказала Лина, снова склоняясь над страницей. — Он бы точно не дал в обиду кого-нибудь маленького.
Из кухни донёсся тихий голос мамы: она напевала себе под нос какую-то старую песню, и в этом было столько уюта, что даже тишина в квартире казалась не напряжённой, а заботливой. Лина на секунду подняла голову, прислушиваясь, и улыбнулась.
— Мама сегодня поёт, — сказала она почти шёпотом, будто боялась спугнуть этот момент. — Значит, день хороший.
Эвелина кивнула.
— Значит, хороший.Лина снова потянулась к карману и достала свой мешочек с лавандой. Он уже немного истрепался, нитки на узелке стали пушистыми, но Лина всё равно держала его бережно, как что-то очень важное.
— Хочешь, я тебе дам немножко? — предложила она. — Тут совсем чуть-чуть, но запах помогает.
Эвелина покачала головой, но не отстранилась.
— Мне не надо. У меня есть ты. А ты держи. Пусть твой ворон будет рядом.Лина спрятала мешочек обратно, но пальцы её ещё немного задержались на ткани, будто она хотела запомнить это ощущение.
— Ты знаешь, — сказала она чуть позже, когда солнце уже почти спряталось и по комнате поползли мягкие сумерки, — я думаю, что когда вырасту, я буду писать истории. Настоящие, чтобы их печатали в книжках, и чтобы люди читали и думали: «Ага, вот оно как».
Эвелина села ровнее, стараясь выглядеть как взрослый, который воспринимает такие вещи всерьёз.
— Ты будешь. И я буду первой, кто прочтёт каждую главу. И скажу, где надо сделать ворона громче.
Лина хихикнула.
— Громче? Как это?
— Ну, ты напишешь: «И тогда он закричал так, что даже часы на стене перестали тикать». Вот это будет громко.
Лина задумалась, потом быстро записала эту фразу прямо на полях страницы, криво, но старательно.
— Да, — прошептала она. — Вот так. Пусть даже часы его слышат.Они посидели ещё немного, пока в комнате становилось всё темнее, а батарея грела всё сильнее, и казалось, что весь холод мира просто не может сюда добраться. Потом Лина закрыла блокнот, аккуратно, будто клала спать что-то живое, и прижала его к себе.
— Завтра я напишу, как он спас кого-то. Не просто предупредил, а схватил за рукав и утащил из-под дождя.
Эвелина улыбнулась.
— Отлично. А я придумаю, откуда взялся дождь. Может, это злодей его наколдовал.
Лина покачала головой.
— Нет. Дождь — это просто дождь. А ворон — это тот, кто не даёт ему промочить тебе ноги.В этот момент мама заглянула в комнату, держа в руках две кружки с какао. Пар поднимался над ними тонкими завитками, пахло ванилью и чем-то домашним, таким родным, что хотелось завернуться в этот запах, как в плед .
— Девочки, — тихо сказала мама, ставя кружки на низкий столик. — Пора немного отдохнуть от историй. Попейте какао, пока горячее.Лина тут же пододвинулась ближе к столику, глаза у неё загорелись.
— С зефирками?
— Конечно, — улыбнулась мама. — С зефирками.
Эвелина взяла кружку, чувствуя, как тепло от керамики медленно переходит в ладони. Лина обхватила свою обеими руками, будто хотела вобрать в себя всё тепло сразу.
— Мам, а ты послушаешь мою историю? — спросила Лина. — Ну, самую первую главу. Там про ворона.
Мама присела на край дивана, подтянула колени к груди и кивнула.
— Послушаю. Рассказывай.
И Лина начала рассказывать: тихо, сбиваясь, иногда заглядывая в блокнот, иногда просто вспоминая на ходу. А Эвелина сидела и слушала, и ей казалось, что в эти минуты весь мир становится правильным. Что если есть какао, есть мамина улыбка, есть Линина история и есть этот маленький мешочек с лавандой, то ничего плохого случиться не может. Что можно просто сидеть, слушать и знать: ты не один, и тебя понимают.Когда Лина дочитала до конца главы и подняла глаза, в них было столько надежды, что Эвелина невольно сжала пальцы в кулак, чтобы удержать это чувство внутри и не дать ему рассыпаться.
— Это было здорово, — сказала мама. — Очень здорово.
— И ворон получился настоящий, — добавила Эвелина. — Даже я ему поверила.
Лина покраснела от удовольствия и спрятала блокнот под подушку, будто хотела сохранить эту похвалу там, рядом со своими снами.
Позже, когда Лина уже уснула, Эвелина ещё немного посидела в тишине, глядя на полоску света под дверью и вспоминая, как Лина шептала: «С тобой не так страшно». Ей хотелось, чтобы это было правдой не только сегодня, но и всегда. Хотелось верить, что достаточно просто быть рядом, слушать истории, пить какао, замечать, когда мама поёт, и знать, что мир, в котором есть такие вечера, обязательно будет добрым.
Именно это воспоминание потом возвращалось к Эвелине в самые тяжёлые минуты: не крик, не страх, не холод, а тёплый свет заката, шуршание карандаша по бумаге, запах какао и тихий голос Лины, рассказывающей про ворона, который умеет спасать. И в те мгновения, когда всё вокруг казалось безнадёжным, она вспоминала: однажды она уже была тем человеком, рядом с которым Лине не было страшно. Значит, она могла быть таким человеком снова. И должна была.
Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавеску, ложась на пол неровным жёлтым прямоугольником. В квартире стояла тишина — не уютная, как в те вечера с какао и историями про ворона, а тяжёлая, будто воздух сам стал густым и неудобным для дыхания.
Эвелина сидела на краю дивана, сжимая в пальцах тот самый мешочек с лавандой, который нашла в комнате Лины. Ткань уже почти потеряла запах, но Эвелина всё равно подносила его к лицу, надеясь поймать хоть слабый отголосок привычного аромата.
Мама сидела на кухне, не зажигая света, и смотрела в окно, будто ждала, что Лина вот-вот появится из темноты и скажет: «Я просто долго стояла у витрины, там такая красивая книжка» Отец ходил по коридору, останавливался у двери, снова шёл дальше — как человек, которому нужно что-то делать, иначе он просто взорвётся от собственного напряжения.
В дверь позвонили, и все трое вздрогнули. На пороге стояли двое полицейских: один постарше, в мятом пиджаке, с усталыми глазами, другой помоложе, слишком прямой, будто боялся показать хоть каплю усталости.
— Можно войти? — спокойно спросил старший, будто это был обычный визит, а не вторжение в дом, где только что рухнул привычный мир.
Они сели за кухонный стол. Мама поставила перед ними чашки с остывшим чаем, хотя никто не просил. Полицейские задавали вопросы: когда в последний раз видели Лину, с кем она общалась, не было ли чего-то странного в последние дни. Эвелина отвечала, стараясь говорить чётко, не сбиваться, не плакать.
— Она собиралась в магазин, — повторила она в третий или четвёртый раз. — За печеньем. Тем, с шоколадной крошкой. Она всегда брала именно его.
Старший полицейский кивал, записывал что-то в блокнот, не поднимая глаз. И в этом его спокойствии было что-то пугающее: будто пропажа Лины была для него не катастрофой, а просто ещё одним пунктом в длинном списке дел.
— А эта записка, — вдруг тихо сказал он, глядя на Эвелину. — Та, что ты упомянула. «Не смотри назад». Ты уверена, что она была в её рюкзаке?
Э велина сжала кулаки под столом.
— Да. Я видела, как Лина её доставала. Она сказала, что нашла её между страницами учебника, но не помнит, как она туда попала.
Полицейский снова кивнул, записал. Но в его глазах не мелькнуло «мы найдём», не мелькнуло даже «это важно». Мелькнуло что-то вроде «ещё одна странность, которую мы не сможем объяснить». Через несколько дней район заклеили листовками. На каждой — фотография Лины: она смеётся, волосы чуть растрёпаны, на плече висит рюкзак, в руке — тот самый блокнот с котом на обложке. Добровольцы ходили по дворам, спрашивали, не видел ли кто девочку. Эвелина ходила вместе с ними, стучала в двери, показывала фото, смотрела людям в глаза и пыталась понять: знает ли кто-нибудь что-то, но просто боится сказать? Однажды вечером, когда листовки уже начали отклеиваться и рваться от ветра, а мама всё чаще замолкала на полуслове, Эвелина подошла к тому самому полицейскому — к старшему, с усталыми глазами. Он как раз выходил из участка, застёгивая куртку.
— Вы что-нибудь нашли? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хоть что-нибудь?
Он остановился, посмотрел на неё так, будто только сейчас по-настоящему увидел: не как свидетельницу, не как сестру пропавшей, а как человека, который ждёт ответа, потому что без него ему нечем дышать.
— Пока нет, — сказал он честно. — Но мы работаем.
Э велина покачала головой. — «Пока нет» — это не ответ. Лина не «пока» пропала. Она пропала. И каждый день, пока вы говорите «работаем», её становится всё дальше.
Он не рассердился. Не стал читать нотации про терпение и процедуры. Просто вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Эвелина вдруг поняла: он действительно старается. Но старания не всегда достаточно.
— Знаешь, — тихо сказал он, — в этой работе самое трудное не в том, чтобы искать. А в том, что иногда найти невозможно. Не потому что плохо искали, а потому что мир бывает слишком большим и слишком тёмным.
