Михаил Савинов – Белый Кремень (страница 3)
– Что? – не понял Энке. – Всё хорошо со мной!
– Не об этом я, – снова покачала головой мать и махнула рукой.
Энке взял свою острогу – ту самую, из рожек косули, и поспешно выбрался из
– Ты… ты вот что, – забормотала она, не зная, с чего начать.
– И ты туда же? – спросил Энке. – Вам сегодня что, одно и то же приснилось?
Сестра перестала мяться, посмотрела ему прямо в глаза и сказала отчётливо и ясно:
– У меня никогда раньше не болело сердце. А теперь болит. Всё утро болит. А что видела мать, я не знаю…
Энке вздохнул.
– Вы, мужчины, не верите в такое, я знаю, – сказала Эйя совершенно взрослым голосом. – Если бы верили – не ходили бы ни на охоту, ни на войну…
– Но ведь никто за меня не сходит теперь ни на охоту, ни на войну! – сказал Энке.
Эйя опустила взгляд в землю.
– Никто не минует своего пути… – очень тихо произнесла она. – Иди…
Энке слегка наклонился и заглянул в её глаза.
– Печёный сазан, сестрёнка! Горячий печёный сазан. Думай о нём, не обо мне!
Из
Энке подхватил острогу и зашагал в лес, на ходу бормоча охранные заклинания от зверей и змей.
***
…Вот уже второе лето проводили они в изгнании, на ничейной земле близ Пограничной реки.
Изгнал отца вождь Уэнунт. Обвинение было вздорным – будто бы отец состоит в тайном Обществе Норы и готовится принести одного из сородичей в жертву некоему могучему духу нижнего мира. Никто в Лососьем роду не знал, чем занимается Общество Норы, да и есть ли оно на свете, но испугались многие. А ещё ходили гнусные слухи, что Уэнунт подкупил колеблющихся сородичей раздачей меховых одеял. Как бы там ни было, собрался большой совет, и лучшего охотника Лососьего рода отправили из селения вон вместе с семьёй. Вот тогда и построили они свой
Энке хорошо помнил день изгнания. Мужчины сидели на площади посерди селения, спорили, поднимали руки. Уэнунт стоял под священным столбом, говорил много и громко. Потом все они что-то решили, и разошлись. Почти все, встречаясь взглядом с ним, или отцом, или Эйей, отводили глаза. Ещё утром он плавал наперегонки с другими мальчишками – и вот они уже смотрят вбок. Это было непонятно и страшно, и он спросил отца, а тот положил ладонь ему на голову и сказал:
– Так бывает. Потом расскажу. Теперь надо собираться…
Отец сдержал слово и спустя некоторое время рассказал ему всё об Уэнунте и Обществе Норы. Впрочем, о самом обществе он знал не больше, чем любой тавальд из Лососьего, или какого иного рода. Энке не всё понял из отцовых объяснений о причинах изгнания, но чувство несправедливой обиды с тех пор засело в нём крепко.
Они вышли за частокол селения следующим утром, ещё до света, взяв с собой столько, сколько можно было унести на себе. Эйя тоже тащила заплечную котомку на деревянной раме. Когда селение Лососьего рода скрылось из виду, она спросила:
– Куда мы теперь пойдём? Вниз по реке?
Отец покачал головой.
– Все думают, что мы пойдём вниз по реке. А мы будем умнее и пойдём туда, куда они сами идти побоятся.
И они свернули на запад и пошли узкими, почти неприметными тропами. Может быть, отец когда-то охотился в этих местах, а может, шёл наугад, зная лишь общее направление – кто теперь скажет? Они долго не делали привала, и пару раз прятали свои следы в текучих лесных ручейках. Под вечер пересекли широкую тропу, тянувшуюся с севера на юг.
– Менялы здесь ходят, – сказал отец. – Будем к ним за солью наведываться, на шкуры менять!
И улыбнулся широко и спокойно, словно и впрямь рассчитывал застать на этой тропе прохожих дзинукан с солью. На самом-то деле для этого потребовалось бы провести в ожидании не один день – чтобы перехватить такого менялу на переходе, надо хорошо знать места их остановок.
Они пересекли тропу и углубились в сумрачные, неизвестные леса. И только вечером второго дня, когда они пришли в излучину небольшого весёлого ручейка с прудами бобров, отец сказал:
– Вот здесь и поселимся пока!
Потом поднял с земли позеленевший кусок кремня:
– Люди жили – и мы поживём!
Так началась иная жизнь – без частокола, без сородичей… Но человек привыкает ко всему, а отец по праву считался лучшим из охотников в Лососьем роду. Даже с менялами в конце концов получилось, вот только сейчас соль уже была на исходе. Собирались пойти на тропу снова, но лето только началось, менялы обычно ходят позже. А потом случилась та свинья…
При воспоминании о свинье Энке остановился и вздрогнул. Снова перед глазами мелькнули серая щетина на хребте зверя и окровавленные клыки.
Он оперся о ствол толстой осины, успокоил дыхание. Ладно. Как бы оно ни было в прошлом, сейчас надо было сосредоточиться.
Отпустив из головы мысли о свинье, отце и бесчестном вожде Уэнунте, Энке зашагал к реке. Какой прок во всех этих раздумьях, если надо добыть рыбу? А добыть надо во что бы то ни стало.
Под ногами Энке извивалась едва заметная тропа. Не человеческая тропа, звериная. Как и все такие тропы в здешних местах, она тянулась к реке. Энке нашёл эту тропку днём раньше и, не особенно рассчитывая на удачу, смастерил лыковую петлю. Сейчас, подходя к берегу Пограничной реки, он проверил ловушку – пустая петля так и висела над тропой на высоте оленьей головы. Да, это было бы слишком легко…
Этот участок реки Энке знал, как собственную ладонь. Он разведал здешние места в прошлом году. Берег здесь низкий, но прочный, не топкий. Река делает петлю, образуя небольшую мелководную заводь, в которой всегда есть рыба, и не мелочь какая-нибудь, а такая рыба, которую удобно брать острогой.
Правда, отец не раз предостерегал его против реки. Река в Море течёт, а от Моря надо держаться подальше. Впрочем, именно страх перед Морем хранил их. Поселись они ближе к селениям – кто-нибудь из ретивых сородичей, желая выслужиться перед Уэнунтом, мог бы попытаться найти и убить изгнанников, объявленных вне закона. А вот в сторону Моря тавальды ходить побаивались…
Энке осторожно выглянул из кустов.
Никого не было видно. Пограничная река неспешно катила свои воды по извилистому руслу. Пели, перекликались птицы. Время песен уже подходило к концу – близился День большого солнца, самый длинный день в году. Сейчас чаще слышался писк птенцов, чем задорные песни отцов птичьих семейств. Но некоторые продолжали свистать по-весеннему, давая понять соседям, что место занято. Особенно отличался зяблик на ближней осине.
«Вот же не лень ему!» – подумал Энке.
Заводь открылась на своём положенном месте. Ветра не было, и над гладкой поверхностью воды густо висели синие стрекозы.
Энке шагнул к берегу, и в это время совсем близко пронзительно вякнул мелкий олень-каркер.
Юноша застыл на одной ноге, опершись спиной о толстую осину. Крик каркера мог означать любую опасность – медведя, тигра, хищную свинью, человека…
Если человека – это, пожалуй, хуже всего. Мирному человеку на ничьей земле делать нечего. Менялы, хранимые обычаем, ходят по своим тропам, и эти тропы далеко. Рыболовы тавальдов и тайверов орудуют на притоках и не выходят на своих лодках в Пограничную реку – на то она и Пограничная. Слишком уж близко жестокое Море.
Тигр в этих краях редкий гость. Он любит предгорья далеко на востоке – там больше оленей, а зимой спускаются с гольцов белые козы. И там не хозяйничают главные хищники равнины – свиньи.
Впрочем, от всех них были сказаны положенные заклинания перед выходом. И всё же…
Некоторое время Энке прислушивался. Тихий хруст веточки, внезапно замолкнувшие птицы – он хорошо обучен отцом и сумел бы разобрать и понять все знаки леса. Но знаков не было. Зяблик продолжал петь отчётливо и резко – словно в барабан бил.
Энке представил себе этого каркера – маленький, взрослому человеку чуть ниже пояса, пятнистый олешек с клыками в палец. Сейчас рога каркера – а они имеют по два отростка каждый – ещё не окостенели, они мягкие, с кровью. Ох, крепко помогли бы им такие рога, в них великая сила, сразу бы мать перестала кашлять. Значит, ходят сюда на водопой каркеры, и не зря поставил Энке свою петлю. Но пуста петля – она ждала большого оленя…
Мир успокоился, и Энке двинулся вперёд. Заводь лежала перед ним – чистая, тёплая, с прозрачной водой и песчаным дном на котором пробивался молодой тростник, едва доставший концами побегов до поверхности воды. Песок между стеблями тростника был испещрён ямками – здесь кормились сазаны.
Энке ещё раз огляделся по сторонам. Птицы всё так же пели, перекликались, перепархивали в кустах. На всякий случай рыболов бросил беглый взгляд на тайверский берег реки – но и там всё было тихо. Можно было выслеживать рыбу.
Юноша разулся и медленно, без всплеска, ступил в воду заводи. Ноги обожгло холодом, но лишь на мгновение. Его тело привыкло к подобной рыбалке. Лодку отец только собирался строить, и последние годы они охотились и рыбачили с берега. Случалось и в воду с острогой зайти, и за сбитой уткой сплавать, и подо льдом побывал Энке один раз, и ничего, даже не кашлянул тогда! А сейчас близится День Большого солнца, и вода реки почти в удовольствие.
Энке тихонько произнёс короткое заклинание на удачу, перехватил острогу в обе руки. Медленно, почти не поднимая ног, сделал два маленьких шага вперёд. Вода лизала его колени.