Михаил Савинов – Белый Кремень (страница 2)

…Они вышли рано утром, и шагали без привала почти половину дня. Наконец, услышали шум ручья, текущего через плотину бобров. И вдруг отец встал, как вкопанный, даже ногу на землю не опустил – из папоротников навстречу им выкатился полосатенький поросёнок. Полоски на его шкуре были тёмные, как у совсем маленьких детёнышей обычного кабана, но ростом этот малыш был выше колена взрослого человека.

– Беги… – еле слышно выдохнул отец, рукой отталкивая Энке назад.

Полосатый тоненько визгнул. И тут же между осинками возникла мать-свинья.

Сначала Энке увидел только высокую тень, потом отец толкнул его сильнее, крикнул: «Не оглядывайся!», потом Энке прыгнул вперёд и пробежал пару шагов, потом сзади раздался крик отца и Энке нарушил приказ, оглянулся.

Он увидел, как свинья длинным рылом подбросила отца вверх и уже в воздухе перехватила зубами поперёк туловища. Страшный крик оборвался влажным хрустом. На смятый папоротник брызнула кровь.

И тогда Энке бросился на свинью – с детским копьём против огромного зверя, чей рост превосходил человеческий почти в два раза.

У него не было чёткого замысла, он вообще плохо сознавал, что происходит. Ясной была лишь одна мысль – нельзя бросить отца, надо что-то делать. Повезёт – поразить свинью, а суждено погибнуть – так вместе.

Энке с криком прыгнул вперёд и вверх, надеясь угодить остриём копья в свиной глаз. Но зверюга, не выпуская тело отца из пасти, мотнула головой, и юноша промахнулся. Копьё оцарапало крепкий покатый лоб, вырвалось из рук и хрустнуло. Сам Энке полетел под копыта твари.

Он чувствовал тяжкую вонь свиньи и ждал клыка в живот. Сейчас бросит отца – и займётся им. Ну и пусть… Но хищница, должно быть, всё же была озадачена его атакой, а может статься, и дух-покровитель оказался, наконец, где-то поблизости. Свинья лишь крепко лягнула его, и скрылась в лесу, унося отца так же легко, как куница тащит лесную мышь.

От удара свиного копыта Энке упал навзничь, ударился головой об осиновый корень и потерял сознание. Когда он очнулся, солнце уже стояло низко.

Энке повёл головой по сторонам.

В двух шагах от него кровь отца лизал волк.

Энке попытался встать – тело пронзила боль. Рука хлопнула по земле в поисках копья – копья не было. Волк спокойно повернул к нему голову и обмахнул языком нос.

Юноша открыл рот для Заклинания Волка – хотя они с отцом и так произнесли его перед выходом в лес. От волка-то сказали, а от свиньи – нет, не пришло в голову…

Но заклинание не понадобилось – волк облизнулся ещё раз и беззвучно исчез в папоротниках. И тотчас на том месте выросла фигура человека.

Человек – а может, и не человек, не вышел из-за деревьев, не выскочил из сумрака леса – он просто появился в воздухе над кустами черники. Перед Энке стоял старик с белыми волосами, глаза его были прикрыты. Ростом дедушка был примерно по пояс взрослому мужчине.

«Отца не жди! —сказал беловолосый низким, глухим голосом. – Иди домой. Быстро иди, не оглядывайся».

Энке внял. Через боль, стиснув зубы, поднялся. Поискал в папоротниках – отцово копьё нашлось, но было переломлено пополам, как и его собственное. Энке подобрал кусок с кремневым наконечником и, опираясь на обломок, побрёл домой —в ту сторону, где на маленьком ручье, впадающем в Пограничную реку, стоял их хабаган из жердей и коры.

Путь назад занял у него всю ночь и больше половины следующего дня. Медленным шагом, а где и ползком, продвигался Энке по лесу, оставляя запах своей крови, сочившейся при каждом резком движении из разбитой головы. Стоило выйти на этот запах медведю, или той же свинье – и всё было бы кончено в один миг. Но беловолосый покровитель, наверно, всё же был рядом. С путающимся сознанием, кровавый и грязный, Энке ввалился в хабаган и следующие сутки проспал, как труп.

Пока Энке спал, мать и младшая сестрёнка Эйя не отходили от него. Промывали и перевязывали раны. Пели, сменяя друг друга, возвратные песни. И Энке вернулся в мир людей, открыл глаза.

Когда он рассказал, как было дело, мать задумчиво произнесла:

– Ты, верно, духа-покровителя видел. Хороший знак. Наши старухи говорят: кто видел своего покровителя – того трижды несчастье обойдёт.

Энке, строптивый и язвительный с детства, не удержался. Спросил, слабо ворочая языком:

– Мать, а на четвёртый раз что будет?

Лежал он дней шесть. Потом заставил себя подняться и начал понемногу ходить. Нельзя долго лежать, отец говорил – «Кто лежит – гибнет!» Сытый житель селения ещё может позволить себе такое – заболеть, шамана звать, лечиться. А изгнанник, в чей хабаган в любой миг может сунуть морду свинья, тигр или медведь – никогда.

По отцу они сложили тэр и поставили туда все полагающиеся жертвы. Свиньи, кроме одной, не вечны. Освободится дух отца, придёт, поест… Потом спели заупокойную песню и стали учиться жить втроём.

…Энке проснулся лицом вверх. Когда он это понял, то ощутил досаду на самого себя – значит, спал на спине, раскрыв рот и, вероятно, похрапывая. Плохо. Раны и болезни – не оправдание слабости. Он охотник и воин, пусть у него пока и нет взрослого имени…

Над ним, у отверстия в крыше хабагана, клубился синеватый дым, подсвеченный лучом солнца. Опять плохо – солнце уже высоко, он слишком долго спит.

Ровный негромкий стук наполнял жилище – мать крошила сушёное мясо. Энке вздохнул и сел на оленьей шкуре.

Мать сидела на обычном месте женщин – слева от входа. Впрочем, женщина в хабагане – уже необычно само по себе. Хабаган – жилище охотников, его ставят там, где промышляют бобров и ловят рыбу, что в нём делать женщине? Но теперь так…

Вообще-то у них всё непривычно для временного жилья – и тщательно застеленный старыми шкурами пол, и крошечный деревянный орёл над входом, и глиняный горшок, вкопанный у очага. Разве что земляных лежанок не хватает, хотя и про них отец думал, хотел на будущий год поставить новое жильё и заглубить его в землю, как в селениях…

– Проспал я, мать… – пробормотал Энке.

Мать подняла на него глаза и улыбнулась.

– Значит, так надо было, – сказала она, вновь принимаясь крошить молотком тёмные волокна. – Твоё от тебя не уйдёт…

– Эйя где? – спросил Энке.

– Вершу проверять пошла, – ответила мать, прихватила расщеплённой палкой камешек из очага и отправила его в горшок. Струйка паравзметнуласьвверх с коротким шипением, и тотчас второй раскалённый камень последовал за первым. Пар заклубился, смешиваясь с очажным дымом, а мать вдруг сморщилась и закашлялась.

Энке вздрогнул. Вот, опять этот кашель старых людей, который в Лососьем роду считался верным предвестником смерти. Никогда до этой весны он не замечал у матери никакого нездоровья… Надо лечить, но что он знает об этом? Травы и лечебные песни – знание женщин. Конечно, охотники умеют и рану заткнуть, и лубок на сломанную ногу соорудить, но все болезни человеческого нутра – не их забота. Да и редко болеют нестарые люди: если в детстве не умер – скорее всего, до старости не закашляешь, разве что порчу нашлют.

Мать спустила мясо в нагретую воду, и улыбнулась Энке – мол, всё в порядке, всё совсем не так плохо… Энке перекатился через шкуры ко входу и вылез наружу.

Утро тихое, облачное, ветра нет совсем – даже большие осины почти не бормочут листьями. Дым очага стелется по лесу. Только этот дым и выдаёт присутствие здесь человека – сам хабаган надёжно укрыт свежими еловыми лапками. Можно в двух шагах стоять и не знать, что это жилище, а не кусочек густого ельника. Впрочем, это укрытие – от человека, не от зверя. Тот через любой лапник поживу чует. Правда, зверь обычно дыма боится, думает – пожар…

От порога хабагана земля уходит вниз – к небольшому ручейку. Оттуда они берут воду. Раньше выше по течению жили бобры, совсем недалеко было. Четырёх добыли они в прошлом году, а в этом хатки оказались пустыми. Сваленные осины ещё гнили по берегам ручья, но свежих погрызов больше не было. Ушли бобры, оттого-то и отправились Энке с отцом на поиски новых гнёзд, да не в добрый день…

Энке спустился к ручью, ополоснул лицо холодной водой.

За его спиной качнулись еловые лапы. Энке резко обернулся – перед ним стояла Эйя. В руках она держала плетёную вершу, и намётанный глаз Энке уже видел, что в ловушке никого нет.

Сестрёнке четырнадцать зим сейчас, и она уже носит взрослое имя. Хорошее имя – Эйя, то есть «лиственница». Такая она и есть – прямая, высокая и крепкая. Как и лиственница, Эйя никогда не болеет, хотя ей приходится иногда лечить других. В селении всем детям занозы вытаскивала и даже раны заговаривала – тайком, чтобы не попало от старших…

– Полюбуйся!

Эйя бросила наземь вершу. Теперь Энке заметил, что в плетёной ловушке зияет большая дыра. Тонкие прутья по краям дыры были аккуратно обрезаны зубами водяной крысы.

– Плохо дело, – сказал Энке, и тут же подосадовал на себя – этого можно было и не говорить, и так ясно, что плохо.

Мать высунулась из хабагана и махнула рукой, приглашая их к завтраку.

Мясо, разбитое молотком и подогретое с травой в тёплой воде, было невыносимо жёстким. После еды Энке сказал:

– Я на Пограничную реку пойду, в заводь. Там сазаны стоят. Буду острогой колоть. И петля у меня на оленьей тропке поставлена, проверять надо.

Мать внимательно посмотрела на него, чуть сощурилась, будто от дыма, и покачала головой.