Михаил Савеличев – Красный космос (страница 66)

– Отойди, – процедил сквозь зубы Биленкин. – Отойди.

Но внезапно маска Царицы изменилась. В ней мгновенно произошли изменения, настолько быстрые и радикальные, что Игорь Рассоховатович решил, что бредит.

Маски насекомого больше не было.

На него смотрело лицо.

Человеческое лицо.

Лицо Зои Громовой.

Глава 39

Полюс Фердинатович сердится

– И ты, Брут? – спросил Борис Сергеевич, выслушав Полюса Фердинатовича и отодвинув в некотором раздражении принесенные им бумаги и карты.

– Я не Брут, – с достоинством возразил Полюс Фердинатович, – я, если хочешь знать, Цезарь. Которого ты режешь без ножа.

Мартынов устало прикрыл глаза, потер воспаленные от бессонницы веки.

– Полюс, дорогой, давай не будем сейчас это обсуждать. У нас на борту осталось только три члена экипажа – я, ты и Гор. Каждая пара рук и каждая голова на счету. А ты требуешь, чтобы я согласился выпустить тебя на поверхность для каких-то там исследований…

– Каких-то?! – немедленно вскипел Полюс Фердинатович. – Каких-то?!

В общем, они крупно поругались. Лишь вернувшись в свой закуток, в келью, как любезно обзывал академик свое пристанище на корабле, и мысленно прокручивая состоявшийся разговор, Полюс Фердинатович все же решил, что командир в чем-то прав, а именно – каждый должен заниматься собственным делом. И какого рожна он, академик Гансовский, научный руководитель безнадежно проваленной экспедиции на Марс, пошел к командиру за благословением? С каких пор он, академик, профессор, лауреат и прочая, прочая, стал нуждаться в благословении людей, которые к науке не имеют прямого отношения?

– Не позволю! – опять же самому себе заявил Полюс Фердинатович, хлопнул по груде книг, отчего та покачнулась и обрушилась на пол.

Пока на борту есть хоть один настоящий ученый, программа исследований будет выполняться. Несмотря на. Он отправится в экспедицию пешком.

Полюс Фердинатович очень тщательно подошел к отбору снаряжения – походная экспресс-лаборатория, упрятанная в небольшой чемоданчик, емкости для проб воздуха и почвы, хотя говорить «воздух» и «почва» применительно к скудной атмосфере Марса и еще более безжизненным пескам – чересчур оптимистично, но чем черт не шутит? Авось какая-нибудь бактерия сыщется. Хорошо бы взять климат-анализатор, но ящик чересчур громоздкий, и Полюс Фердинатович решил потом установить его неподалеку от корабля.

Несмотря на тщательность отбора, получилось чересчур много. Чтобы все это взять с собой, пришлось бы прихватить и тачку, но поскольку тачек на корабле не имелось, то Полюс Фердинатович уполовинил оборудование, а затем оставшееся уполовинил еще раз.

Перетащив оборудование в шлюзовой отсек, академик облачился в доху, унты, нацепил баллоны и кислородную маску. Постоял перед люком, за которым его ждал Марс, а затем решительно вдавил кнопку. В полутьму шлюза проник багровый отсвет чужой планеты.

Полюс Фердинатович ощутил волнение. Нет, он не первый человек, которому предстояло ступить на пески Марса. И даже не второй, но уж точно он первый ученый, который сделает первый шаг по поверхности этой планеты.

Такой маленький шаг и, возможно, большой шаг для науки и для всего человечества. Полюс Фердинатович не стал тянуть торжественный момент, тем более что единственный свидетель ему – он сам. Академик спрыгнул на песок и осмотрелся. Легкая взвесь песка казалась туманом, окутывающим корабль и не дающим простора для зрения. Выступы плоских камней под ногами не позволяли унтам проваливаться в песок, и Гансовский с удовольствием прошелся вдоль корабля туда-сюда, разминая, как ему казалось, стесненные и затекшие от долгого космического путешествия сочленения.

Пески Марса. Они оказались совершенно не такими, как на Земле. В них не было ничего от той сыпучей субстанции, что лежала на просторах еще не озелененных пустынь и на морских побережьях. Здешний песок казался какой-то промежуточной фазой между жидкостью и сыпучестью. Он не лежал неподвижно, а постоянно двигался, переливался, менял форму, тем не менее оставаясь вполне упругим, чтобы по нему ходить. В песке возникали и гасли волны, образовывались и более сложные структуры, как будто невидимый скульптор пытался вылепить из глины заготовку странной статуи, но бросал ее, и она оплывала, медленно погружалась в песок и исчезала без следа. Эти странные движения, фигуры, переливы завораживали, притягивали взгляд, и Полюсу Фердинатовичу с трудом удалось стряхнуть с себя гипнотическое оцепенение, наведенное окружающим пейзажем.

Доха прекрасно защищала от холода, и тому, кто придумал, что на Марсе не имеет смысла оставаться в тяжелых пустолазных костюмах, а вполне можно обойтись прозаическими шубой, унтами и термобельем, следовало сказать огромное спасибо. Даже психологически это сглаживало вполне понятное волнение от пребывания на другой планете – казалось, будто ты всего лишь на крайнем юге, в Антарктиде.

Если бы еще не нужно было таскать кислородную маску и баллоны, то стало бы совсем легко и как-то по-земному. Но чего нельзя, того нельзя – марсианская атмосфера не позволяла без них обойтись.

Воткнув рядом со шлюзом радиомаячок, Полюс Фердинатович смело пошел по намеченному маршруту, сверяясь с компасом, шагомером и старой доброй планшеткой, которая сохранилась у него еще с войны, когда он командовал разведротой и с бойцами часто переходил линию фронта, по заданию командования захватывая и доставляя в штаб ценных «языков». По сравнению с ночным лесом, звуками стрельбы, уханьем взрывов, когда малейшая ошибка в маскировке могла вызвать ураганный огонь противника, прогулка по Марсу выглядела действительно как прогулка – легкая и необременительная.

Насвистывая под нос, насколько это можно сделать в кислородной маске, Полюс Фердинатович расставлял и включал мини-лаборатории, проверял их работоспособность, задавал программу для анализаторов, с удовольствием распрямлял затекшую за этой рутиной спину и двигался дальше.

Поэтому когда перед ним вдруг выросла огромная тень, он всего лишь подумал, что наткнулся на незамеченную ранее скалу и теперь придется ее обходить, чтобы продолжить установку мини-лабораторий. Но когда Полюс Фердинатович подошел ближе, его внезапно озадачила чрезмерная правильность очертаний возникшей преграды.

Больше всего мнимая скала походила на два асимметричных рога, соединенных в основании толстой изогнутой перемычкой, в центре которой имелось ребристое вздутие, напоминавшее настроечный диск педального вычислителя. Один из рогов оканчивался чем-то смахивающим на оперение эстакадных ракет, а другой – серпообразным наконечником, ниже которого располагался сигарообразный нарост. Похожий нарост, но гораздо большего размера, имелся и на другом роге. Как ни удивительно, но странное сооружение что-то напоминало Полюсу Фердинатовичу, но он никак не мог вспомнить – что именно?

И вот он стоит у подножия первого рога, вблизи оказавшегося необъятным столпом, далеко уходящим вверх. Поверхность словно сложена из камней. По крайней мере, Полюсу Фердинатовичу так поначалу показалось, причем кладка ему очень живо напомнила загадочную полигональную кладку заброшенных перуанских городов, которую некоторые безответственные шарлатаны от науки объявляли то ли наследием Древней Атлантиды, то ли неопровержимым свидетельством палеоконтактов, будто гипотетическим пришельцам со звезд больше заняться нечем было, кроме как учить местных дикарей правильно класть камни.

Впрочем, первое впечатление оказалось ошибочным – по краям камней обнаружилась клепка, а сами камни отливали металлическим блеском. Кое-где их покрывала окалина, будто поверхность сооружения подвергалась воздействию температуры. Причем совсем недавно: Полюс Фердинатович направил на находку раструб термоизмерителя и стрелка быстро доползла до отметки в шестьдесят градусов по Цельсию.

– А слона-то мы и не заметили, – пробурчал самому себе академик и ему, по старой привычке, захотелось почесать затылок, который сейчас прикрывала не академическая ермолка, а шапка и капюшон дохи.

Не откладывая дело на потом, он тут же решил подробнее осмотреть странное сооружение и двинулся вдоль его основания, но не прошел и десятка метров, как металлическая кладка дрогнула и разошлась, приглашая Полюса Фердинатовича войти.

Мгновение поколебавшись, Полюс Фердинатович поднялся к отверстию по выехавшему пандусу и вошел внутрь. Какая-то полузабытая мысль свербела, скреблась, но академик тут же о ней забыл, схватил фотокамеру и сделал первый снимок.

Это был самый настоящий фаэтонский космический корабль.

Полюс Фердинатович узнал эти текучие обводы, бурую гамму внутреннего обустройства, словно бы неевклидову геометрию лекал, по которым кроили корабль и которые соответствовали тому, что академик видел на Фобосе. Работа того же конструкторского гения или одной конструкторской школы.

Отсеки ничем не напоминали узкие емкости земных кораблей, сделанные не столько для комфорта экипажа, сколько для обеспечения живучести корабля в случае внезапной разгерметизации. Здесь же – огромные сводчатые залы, более подходящие мрачным замкам. Людоедов. Овальные проходы, к которым поднимались широкие пандусы, вели из одного зала в другой, словно создатели корабля и не подозревали о необходимости герметизации помещений. И везде проступала странная клепка, будто космический корабль собирали как какой-нибудь броненосец по архаичной клепочно-заклепочной технологии.