Михаил Савеличев – Красный космос (страница 57)
Вот так. Приподнимаюсь. А ты как думал? Сожрать меня всю? Нет уж. Не дам. Что это? Что это?! Такое надутое… багрово-синее… с пупком… огромное, как у беременных тройней… ха-ха, разве она видела беременных тройней? Нет. Но их животы выглядят именно так.
Зоя смотрит на заслоняющий все живот. Будто солнце встает над горизонтом. И не здесь, на Марсе, а там – на Земле. А из-за встающего солнца вдруг возникает тень, и Зоя еле сдерживается, чтобы не опрокинуться вновь на спину, только бы отодвинуться от этой безглазой башки с раззявленной пастью, из которой свисают какие-то окровавленные куски.
Ну нет, тварь. Чужая тварь. Я имею право смотреть на то, что ты делаешь со мной. Я не из тех, кто зажмуривает глаза, когда ему зашивают на руке пустяковую рану. Я и на операционном столе готова смотреть, как мне вырезают аппендицит. Это пока мое тело. Ты поняла, тварь? Мое!
Прочь! Изыди!
Живот сотрясается. В него бьют изнутри. Как оно будет рождаться? А, мама чудовища? Как ты желаешь дать жизнь Царице Фаэтона? Так же как Багряк дал жизнь клеврету, что приложился вытянутой безглазой башкой к ее выпирающему животу?
И Зоя смотрит, как вспученный живот взрывается. В полном смысле этого ужасного слова. Разлетается ошметками. Брызжет в стороны. Раскрывается чудовищным кровавым цветком, изнутри которого появляется нечто скукоженное, черное, сложенное, стиснутое, как плотно упакованная игрушка, которая сейчас, когда с нее срезали подарочные ленточки, начнет расправляться, раздуваться, наполняться.
Клеврет подхватывает это членистыми лапами, осторожно, почти нежно. Счищает слизь и кровь, а это тянется к нему недоразвитыми лапками, разевает неожиданно крохотную пасть, и новоявленная нянька все понимает, подносит новорожденную к жвалам и отрыгивает ей полупереваренную пищу, будто птица, выкармливающая птенца.
Из плоти человеческой рождена, плоть человеческую вкусившая.
Как там говорили мракобесы-церковники?
Бог-отец и Бог-сын?
Вкушайте плоть мою, пейте кровь мою?
Евангелие от Зои?
Лгут церковники, все лгут. Когда тебя пожирают, это не передает ни капли, ни грана тебя самого тому, кто вкушает плоть твою.
Каннибализм. Вот что такое ваша религия.
Странное безразличие.
Она есть, ее – есть, и ее нет.
Боль есть. И ее тоже нет.
Ничего нет, кроме фиолетового неба, по которому катится, кувыркаясь нелепо, крохотный камешек Деймос, а вслед за ним тянется, сгущается, напитывается песком, взметаемым приливной силой, очередная буря. Которая скроет все, что осталось от Зои. Погребет первого космиста, упавшего на Марс. И давшего жизнь чудовищу, которое отберет Марс у человечества.
Клеврет топорщится. Новорожденное чудище ползет по нему, медленно перебирая рудиментарными лапками, а клеврет изменяется. Переживает очередной метаморфоз.
Превращается в то, чем он и был всегда, – всего лишь скакуном для наездника. Царица устраивается на его загривке. Лапки входят в отверстия в его слепой башке, спинные щитки плотно смыкаются, удерживая Царицу словно в седле. Она еще переваривает полупереваренное, зеленая жижа капает на клеврета из ее пасти. Вместе они кошмарнее, чем по отдельности. Воплощенный идеал кошмарности.
Клеврет ходит кругами, наклонив безглазую, черно-полированную башку к разбросанным обломкам модуля. Ищет. Вынюхивает. Роется. И находит.
Тессеракт.
Вытягивает его из песка и ловко погружает позади себя, перебирает лапками, принайтовывая ношу черной нитью, что вытягивается из оконечности брюшка.
Вот и все.
Пришел час прощания. Живые живут дальше. А у мертвых собственные пути. Длинные и извилистые.
Симбиот пододвигается к Зое, склоняется к ней. Неужели чудовища настолько милосердны, что на прощание все же даруют ей смерть?
Оторвет голову, как поступают самки богомола со своими самцами?
Почему бы и нет? У выпотрошенной куклы оторвут фарфоровую голову. Так мальчишки-хулиганы отнимают у девчонок их игрушечных детей. Из злобного баловства.
Однако милосердие им все же неведомо.
Уходят. Удаляются. Исчезают. Спускаются вниз с самой высокой горы в Солнечной системе. Что там Эверест! Жалкий восьмитысячник. То ли дело Олимп! Двадцать один километр. И не просто гора. Вулкан. Огромнейший вулкан, в незапамятные времена извергавший лаву, но теперь почти весь укрытый снегом. Еще один резервуар воды на иссохшей планете.
А новые жестокие боги сходят с Олимпа в свои владения. Начав свое правление с жертвоприношения чужака. Ибо так будет со всяким, кто без спроса войдет в царство фаэтонцев.
Глава 34
Марсианский прибой
Боли не осталось. Только ощущение странной пустоты. Возможно, так чувствует себя рыба со вспоротым брюхом, которую бросили на берегу реки, не сунув в котел с ухой. Волна накатывала за волной, песок вокруг шевелился, но Зоя равнодушно смотрела в темно-фиолетовое небо, на котором все ярче разгоралась звезда.
Фиолетовое небо с желтыми полосами далекой пыльной бури полыхнуло огнем. Словно далекая гроза, настолько далекая, что грохот приходит с большим опозданием. Лежишь и считаешь: раз, два, три, четыре, пять… Считаешь и ждешь, когда же воздух наполнится низким гулом. На Земле просто – число секунд поделить на три. Очень удобная скорость звука. Тридцать секунд – почти десять километров. Далеко. Слишком далеко.
Определенно гроза.
Может, еще и дождь ливанет? Вот здесь. На вершине высочайшей горы двух, а то и трех планет. Ты не только первый человек, упавший на Марс. Ты, Зоя, еще и первый человек, покоривший высочайшую вершину трех планет. Почетный марсианин и почетный альпинист. Места на груди не хватит для медалей.
Вот и молния.
Какая крохотная.
Искорка.
Вспыхивает и разгорается.
Все ярче и ярче.
Ближе и ближе.
Царица била-била, вдребезги разбила, а она почему-то еще жива.
Теперь разгневанные марсианские боги-олимпийцы метнули в нее молнию. Которая испепелит. А прах развеется по Марсу. Первый человек, чей прах развеян по Марсу.
Или… все же не молния? Не огонь небесный? То есть небесный, но не огонь, а всего лишь… работа дюз! Зигзаги маневров… нет, непохоже… слишком дерганые, непредсказуемые… наверное, и я так садилась… на честном слове и на одном крыле…
Помощь!
Огонь ближе и ярче. И гул. Да, гул. Как он решился все же садиться? На честном слове. Вот еще маневр… Двадцать километров над уровнем поверхности. Не бог весть что, но все же. Драгоценные секунды. Когда обшивка прогорает, счет идет на секунды.
Последний тормозящий импульс, и капсула опустилась на бугристую поверхность. Тишину нарушает треск остывающей обшивки. Капсула похожа на раскаленное металлическое яйцо, только-только извлеченное из огня, – багровое, пышущее жаром. Его бы в воду, но откуда здесь вода?
Баба била-била, не разбила. Дед бил-бил, не разбил.
Яйцо взяло и раскололось само. Огненные ошметки разлетелись в стороны. Нагар. Будто багровеющие лепестки, устилающие путь того, кто шагнет изнутри капсулы. Второй человек, только не упавший, а посадивший капсулу на Марс так, как полагается. Почти как полагается. Имелись шероховатости, но следует списать на неприспособленность аппарата для подобных маневров.
Высокий человек в пустолазном костюме. Даже так – громоздкий человек в пустолазном костюме делает шаг из капсулы и уверенным размашистым шагом идет к ней, к Зое. Неудивительно. Приметна издалека. Кто это? Такая знакомая походка. Одновременно легкая и основательная, крепкая. Да, Марс, меньше гравитация, но походка все равно ужасно знакомая.
Человек спешит к ней. Почти бежит, но резко останавливается. Что же ты? Почему? Иди ко мне. Ах да… мой вид… Мой вид испугает кого угодно. Даже бывалого космического волка. Багровые отсветы на колпаке мешают разглядеть твое лицо.
Кто ты? Кто?
Зоя мысленно перебирает членов экипажа, но никто не подходит под стать нежданного спасителя. Чересчур высок и громоздок. Даже пустолазный костюм какой-то нестандартный.
Или он вообще не с «Красного космоса»? Может, прошли годы, десятки лет, и кто-то решил осмотреть вершину высочайшей горы и случайно наткнулся на нее, Зою?
Как такое может быть? Ведь она еще жива? Как она могла прожить столько лет? Или…
Человек опускается рядом на колени и заглядывает ей в лицо. Ах да, на ней же нет колпака. Зачем мертвым колпак? На ней вообще ничего нет. Лицо… багровые отсветы… мешают… Вот так лучше… гораздо…
Зоя не верит собственным глазам.
Антипин!
Ефрем Иванович Антипин собственной персоной!
Здесь.
Рядом с ней.
Значит, все же рай. Вряд ли такой человек заслужил ад.
– Зоя, – губы его шевелятся, ни единый звук не долетает из-под колпака, но Зоя его прекрасно слышит. Словно без труда считывает по губам. – Зоя, ты меня слышишь?
Потом он что-то понимает, одним ловким движением отщелкивает колпак и откидывает его на спину. Глубоко вдыхает тощий марсианский воздух. Даже не воздух, атмосферу.