Михаил Савеличев – Красный космос (страница 59)

Они так ее успокаивают. Хотя не хуже ее знают, что на корабле не осталось капсул. Остался только марсианский поезд, но его подготовить к посадке быстро не получится. Самая экстренная готовность – сутки. Сутки, которых у Зои нет. Она и так подзадержалась в мертвом теле. То, что из нее вылупилось, в подарок оставило ей поразительную живучесть. Бесконечную агонию, которой все равно наступит конец.

Или это не Царица? Может, это сам Марс? Таково его свойство – быть обителью мертвых душ и мертвых тел? Не материалистично? Противоречит фактам физики и астрономии? Мало ли что противоречит фактам! Она, Зоя, одно огромное противоречие фактам.

– Ефрем Иванович, Паганель, пожалуйста, спасите меня! Спасите! Иначе я ничего не смогу сделать! Не смогу исправить! Не смогу искупить! Зачем тогда все?!

Зое кажется, будто она кричит, но это еще одно наваждение. Металлическое лицо Антипина, мужественное лицо Паганеля наклоняется к ней ближе и ближе, словно хотят приложиться в прощальном поцелуе к ее хладным губам. Так боевой товарищ прощается с погибшим боевым товарищем.

– Откуда ты это знаешь? – хмуро спрашивает человек в выгоревшей на солнце пилотке и гимнастерке. Некрасивое, скуластое лицо с глубоко посаженными в глазницы глазами, будто высеченное из камня неумелым ваятелем. Ваятелем, который еще только учится работать с неподатливым гранитом.

Зоя не сразу его узнает. Точнее, она вообще не узнает, ибо видела этого человека лишь на старых, нечетких фотографиях рядом с мамой – в довоенных шляпах, мешковатых пиджаках и пальто. Лица почти не разобрать, даже если смотреть в лупу, которую выпросила у соседа-филателиста. Вблизи – светлые и темные пятна, лучше – на расстоянии вытянутой руки. Тогда лицо хоть похоже на лицо. Молодое, но такое же некрасивое. Как и у нее самой.

– Папа?

Он оттягивает ворот гимнастерки, крутит головой, выпятив подбородок, словно облегчая зуд в потертостях от узкого ворота, неторопливо копается в карманах галифе, извлекает кисет.

– Сколько нас полегло, так и не искупив своей вины, – скрутив самокрутку, чиркает спичкой и закуривает. – Вот у нас батюшка в деревне все талдычил, что кровь грехи смывает. А если никакого бога нет, то как же нам искупить то, что совершили? А, дочка?

Он? Неужели? Нет, не может быть! Здесь, на Марсе?! Паганель, ты где, Паганель?!

– Твой товарищ отошел на минутку, – выпускает густой клуб дыма, еще раз затягивается с видимым наслаждением. – Хороший он у тебя! Нам бы тогда такого, в сорок первом. Ни пуля его не возьмет, ни граната. Только, наверное, бензина для него много надо? И смазки? Я ведь не спросил, постеснялся, эк, – он снова крутит головой. – Надо было спросить, надо.

Глава 35

Буря

Умей Биленкин молиться, он бы молился. А если бы не верил – уверовал. Но Биленкин верил – верил в корабль, в его конструкторов, во всех советских людей, чьим гением и трудом сотворен «Красный космос».

«Красный космос» во второй раз входил в атмосферу Марса. Но теперь ему предстояло не торможение для перехода с гиперболической на эллиптическую скорость, а еще более трудная задача – посадка. Посадка на не предназначенном для этого корабле, да еще в тяжелейших метеоусловиях – Марс встречал «Красный космос» жесточайшей пылевой бурей.

Конструкторами возможность подобного экстренного случая просчитывалась и имелась в виду, но лишь гипотетически. Так самолет при серьезной аварии в принципе способен сесть на воду, если поблизости не окажется взлетно-посадочной полосы, но вероятность этого считалась настолько пренебрежимо малой, что в пухлых томах инструкций описывалась лишь в приложениях к приложениям. Однако космос еще раз доказывал – в нем не работает теория вероятностей, ибо на то она и теория, чтобы приблизительно описывать реальность. Если в космическом пространстве нечто могло произойти с мельчайшей долей вероятности, настолько крохотной, что покажется невероятной человеку земному и неискушенному в математике и суевериях, то это обязательно происходило.

И уж как не им, космическим волкам, этого не знать! Вся экспедиция, начиная с происшествия на орбите Земли, являлась триумфом невероятности. Погоня за «Шрамом», исследование Фобоса, контакт с Деймосом, древняя фаэтонская цивилизация – разве все это не вопиющее опровержение теории вероятности, которая просто алкала отмены и возведения на ее месте нечто вроде теории невероятностей, которую предстояло создать новому, может быть, еще не родившемуся поколению гениальных математиков?

Незаметно для себя они пересекли черту, отделявшую их от мира вероятностных явлений, и оказались там, где пасует математика, где отказывают самые сложные счетно-аналитические машины, а педальные арифмометры смотрятся как архаика.

Именно в этом, по большому счету, и состояла суть того спора, который произошел между членами экипажа «Красного космоса» за несколько часов до того, как Биленкин повел корабль на посадку.

– Во-первых, «Красный космос» не предназначен для полетов в атмосфере, кроме коротких нырков для корректировки траектории, – загибал пальцы Гор. – Во-вторых, мы точно не знаем их местоположения. В-третьих, передатчик у Паганеля маломощный, неизвестно, сколько витков придется сделать над поверхностью Марса, прежде чем… Короче говоря, не-воз-мож-но! И баста!

Это был тот редкий случай, когда Игорь Рассоховатович внутренне соглашался с доводами Аркадия Владимировича. Какой пилот не бережет свой корабль? Нет таких пилотов. Для пилота корабль – нечто особенное, нечто большее, чем просто творение рук человеческих. Корабль – почти живое существо. Как… как… лошадь. Как цирковая лошадь, которую научили делать трюки на потеху публике, но природе лошади подобные трюки претят.

– Мы можем расконсервировать марсианский поезд, – предложил Биленкин. – Ведь именно он для этого и предназначен.

– Сколько для этого понадобится времени? – Варшавянский вытащил изо рта трубочку и внимательно посмотрел на маленького пилота.

Биленкин смутился.

– Ну… сутки, – сильно польстил он возможностям оставшегося экипажа. – И еще тестирование, отработка…

– Не забудьте, для разворачивания поезда на поверхности придется потратить несколько суток, – добавил командир.

– Долго, слишком долго, – покачал головой Варшавянский. – У Зои нет этих суток.

– А может, все не так страшно… – заикнулся было Гор, но осекся под взглядом врача.

Командир встал, взял из щели АЦПУ счетно-аналитической машины распечатанный рулон и расстелил его на столе. Все склонились над картой поверхности Марса.

– Вот, – постучал пальцем по бумаге Борис Сергеевич, – пылевая буря. Точно по расписанию. И мы в это расписание как раз попадаем.

– Куда ни кинь – всюду клин, – пробормотал Игорь Рассоховатович.

– Что от Паганеля? Новые сообщения? – Командир посмотрел на Аркадия Владимировича.

– Передатчик слабый, – словно бы извиняясь, сказал Гор. – Кое-что пробивается, но… все очень отрывочно.

– Откуда поступали сообщения? – Мартынов склонился над картой, где на вершине Олимпа зияли две отметины синим и красным карандашами.

– Триангуляция затруднена, я вытащил всю мощность, какую могли дать спутники, да и то не все, а лишь последних модификаций. Провел корректировку…

– Да не тяни ты! – вырвалось у Биленкина, Гор нахмурился:

– Я объясняю ситуацию, чтобы не возникло ни ложных надежд, ни последующих обвинений со стороны… некоторых лиц, что штурман неправильно проложил путь. Мне можно продолжать, Борис Сергеевич?

– Успокойтесь, Аркадий Владимирович, – командир выразительно глянул на Игоря Рассоховатовича, отчего маленький штурман втянул голову в плечи, изображая высшую для него степень виноватости. – Никто вас не винит. Наоборот, мы полагаемся на ваш громадный опыт и вашу интуицию в условиях трагической нехватки данных.

– То-то, – буркнул себе под нос Биленкин.

– Интуицию? – Гор задрал одну бровь. – Тут не интуиция, тут сеанс черной магии впору проводить, – он опять ткнул карандашом в карту: – Вот здесь и здесь сигналы зафиксированы четко. Отсюда – сомнительно, здесь вообще я склонен записать все в помехи, но САМ дает восемнадцать процентов вероятности, что сигнал имеет искусственное происхождение.

– Интересно-интересно, позвольте, уважаемый, позвольте. – Полюс Фердинатович приложил линейку к отметинам. – Это время фиксации, да?

– Да, – коротко ответил Гор, внутренне напрягшись и ожидая, что теперь еще и академик выскажет свои сомнения в его, Гора, мастерстве.

– Похоже, что наш Паганель, гм, не пешком с горы спускается, так ведь?

– У него целая капсула, – сухо напомнил Аркадий Владимирович. – Вернее, не знаю, насколько она целая, но для такого спуска она может быть пригодна. Да и какая разница? Он спускается, и точка. Хоть на лыжах!

– Хотелось бы на это посмотреть. – Биленкин мечтательно посмотрел в потолок. – Робот на лыжах, а на руках – спасенная дева.

– От Армстронга вестей нет? – спросил Мартынов.

– Паганель оставил его на «Шраме», он попытается запустить загоризонтный движитель и догнать этот чертов Уничтожитель, – сказал Биленкин. – Но шансы на это мизерные… Во время высадки на загоризонтник Зоя и Паганель серьезно повредили заг-мотор.

– У нас нет времени и возможностей вернуть Армстронга на борт, – покачал головой Гор.