Михаил Самсонов – Падающий минарет (страница 13)

Всю ночь сидел перед книжным шкафом, глядя на свое взъерошенное изображение. Пил коньяк, курил.

Страх...

Далеко отсюда

Чернявский читал газету. Спать не хотелось, а соседи попались неразговорчивые. Один, толстяк лет пятидесяти, все время что-нибудь жевал и пил пиво, другой спал на второй полке, повернувшись к вздрагивающей стенке вагона. Еще одно место было свободно.

За окном проносились хлопковые поля, кишлаки, небольшие разъезды. Вскоре потянулись пески, заросшие саксаулом, потом пошла ровная степь с торчащими тут и там кустиками пожухлой травы.

Пришел проводник, проверил и забрал билеты.

Чернявский вышел в тамбур, закурил. За тоненькой дверцей звонко постукивали колеса вагона: так-так, так-так... Быстро темнело.

Как-то его встретит Дохлый? В последний раз они довольно крупно поговорили. Дохлого провели на перепродаже микеланджеловской миниатюры, которую удалось раздобыть в одном частном собрании. Это была совершенно оригинальная вещица — из числа тех, которые достаются с неимоверным трудом. Короче говоря, при доставке картины был убит человек, и сделал это Дохлый. Он едва ушел от преследования, перебирался вплавь через реку и чуть не утонул уже на противоположном берегу. И ради чего? Милишевский выделил ему только пять процентов. Дохлый сказал, что это грабеж. Милишевский посоветовал ему заткнуться. Но Дохлый не заткнулся, и его вытолкнули за дверь.

— Ты еще придешь к нам и попросишь извинения! — крикнул вдогонку Милишевский.

И действительно, Дохлый пришел. После этого случая его и направили в Бухару. Тогда никто не догадывался, что Дохлый кое-что знает. Он сам попался на крючок. Он попытался связаться с теми, кто были злы на Милишевского, но цыган, подвизавшийся в качестве связного, оказался своим человеком Милишевского. Вот уж тогда Дохлый перетрусил... Ему прислали синюю марку. Он-то знал, что такое синяя марка. После синей придет красная и тогда — конец. Всех, кто пытался обмануть, ждала одна и та же участь. Не-ет, Дохлый не хотел умирать. Он еще надеялся сколотить себе состояние... Пергамент, попавший ему в руки, оказался у Иванова. И вот теперь, когда все уже на мази, вдруг выясняется, что Дохлый их все-таки обманул.

Есть план подземелья, а как к нему подступиться? Ведь раскопки вызовут подозрение. А Дохлый знает ход. Конечно, он бережет его для себя, он еще надеется взять реванш. Но Чернявский намерен действовать решительно. Да и Милишевский велел не церемониться с Дохлым.

Чернявский усмехнулся — вот будет сюрприз. Дохлый и не догадывается, что он здесь, в двух шагах от него.

За окном совсем стемнело. Потянул прохладный ветерок. Поежившись, Чернявский вошел в вагон.

Соседи уже спали. Чернявский выкурил сигарету и потушил свет.

Утром он проснулся от суеты в вагоне. Проводник постукивал ключом по полкам:

— Кому сходить? Кому сходить?..

Чернявский потянулся. Он чувствовал себя бодро, свежо.

Поезд громыхал на стрелках.

— Не опоздайте, — сказал толстяк, уплетая жирного леща.

Чернявский быстро оделся. За окном — пестрая толпа встречающих, длинное нежно-розовое здание станции.

Он спрыгнул с подножки, поежился от холода. Чувствуется осень. Вон и листья уже пожелтели на кленах...

Пассажиры побежали к только что открывшимся киоскам. Чернявский пошарил в карманах и обнаружил, что остался без курева. Он вышел за вокзал, на площадь, остановился у табачного ларька. Приветливая девушка в ларьке белозубо улыбнулась:

— Вам что?

— «Честерфильд», — чуть не вырвалось у Чернявского. Он ткнул пальцем в витрину:

— Вот эти.

— Одну пачку?

— Три.

— Пожалуйста, три «Дуката», — сказала девушка, протягивая сигареты.

— А мне «Приму» — услышал Чернявский рядом с собой.

Полуобернувшись, увидел широкоплечего молодого человека.

Не взглянув на Чернявского, он отошел от киоска и тут же, на площади, стал прикуривать. Ветер задувал огонек.

— Разрешите, пожалуйста.

Молодой человек помахал сигареткой, останавливая вынырнувшего из диспетчерской железнодорожника.

— Прикурить?

Железнодорожник, улыбаясь, протянул зажженную папиросу. Затягиваясь теплым дымком, молодой человек сказал вполголоса:

— Он.

Тот кивнул.

Чернявский пропустил два переполненных автобуса. Подошел третий, но и он был набит. Кондуктор, высунувшись по пояс из окна, объявила, что машина следует только до аэродрома. Чернявский взволнованно посмотрел на часы. Если так будет продолжаться и дальше, он опоздает. Дохлый в девять уходит на работу, а сейчас уже половина восьмого.

Такси на площади не было. Только у чайханы, что по правую сторону от вокзала, стояла грузовая автомашина. Шофер беспечно лузгал семечки.

— Послушай, дружище, — сказал Чернявский, становясь ногой на подножку. — На работу, понимаешь, опаздываю, подбросил бы ты меня до города?..

Паренек внимательно посмотрел на Чернявского.

— На работу, говоришь?

— Ей-богу!

Парень покачал головой:

— Не могу. Машина не моя, казенная. Сам знаешь, нарвусь на автоинспекцию, останусь без прав.

— Да я тебе хорошо заплачу, — настаивал Чернявский, вынимая из нагрудного кармана пачку денег. — Честное слово, не пожалеешь...

Но парень был непреклонен:

— И не просите — не могу.

Чернявский беспомощно огляделся: на остановке огромная толпа. Что же делать?

— Дяденька! — раздался у чайханы обрадованный возглас. Чернявский, собравшийся уже было уходить, задержался у машины. Из-за угла выскочил маленький вертлявый человечек с мешком на спине. За ним едва поспевал высокий детина с перевязанной щекой.

— Какой я тебе «дяденька»? — буркнул шофер.

— Товарищ, помоги. Вот, понимаешь, пчеловоды мы. С колхозной пасеки по срочному делу в город... Не подвезешь?

— Горводхозовский я, — сказал шофер.

— Ну, подвези, — не отставал пчеловод.

Тот, что повыше, молчал, сидя на камне, придерживал рукой перевязанную щеку.

— Болит? — поморщился шофер, сочувственно кивая в его сторону.

— У-у, — протянул вертлявый, — третьи сутки мучается. Вот — и его в больницу бы надо... Ну, свези, а?..

— Ладно, черти лысые! — согласился шофер, стукнув кулаком по баранке. — Садитесь, коли так. Вы — в кузов, а вы, гражданин, — обратился он к Чернявскому, — в кабину.

Через пять минут машина уже неслась по широкому асфальтовому шоссе в сторону города. Мелькали по сторонам низкие постройки с плоскими крышами, округло подстриженные деревца шелковицы.

— Только бы шлагбаум пройти, — сказал паренек, зубами вытаскивая из пачки «Беломора» папиросу. — А там сам черт не страшен.

Чернявский кивнул, не ввязываясь в разговор. Еще, чего доброго, начнутся расспросы — кто, да откуда, да к кому пожаловал.

К счастью, шлагбаум был поднят. Паренек помахал рукой приткнувшемуся у белой будки милиционеру:

— Привет, Cepera!

Обернулся к Чернявскому с посветлевшим лицом:

— Свой... Товарищ...