Михаил Самсонов – Падающий минарет (страница 12)
Подождав еще с полчаса, он раздвинул кусты, выпрыгнул на тротуар и быстро зашагал к дому.
Смутные мысли
Что такое страх? Почему люди боятся темноты, резких звуков, выстрелов и тихого шороха шагов? Почему люди боятся людей? Да-да, именно людей. Вон прошел кто-то через площадь — на затылке шляпа, рука в кармане, взгляд голубой, пронзительный — кто это? Или шофер самосвала — разве Иванов его проверял? Что ж, парень как парень, даже водку пьет вместе со всеми... А может быть, он и есть тот самый, кого следует больше всего остерегаться?..
Сорок лет ходит инженер Иванов по земле, ставшей ему чужой, сорок лет пугается собственной тени. Сорок лет на запоре черное сердце. Сорок лет терпел, держал липкий страх на дне глубокого колодца. А тут вдруг прорвало сразу — аж мороз по коже: даже стены будто стали чужими.
Мохнатым зверем ворочается за синими окнами непогожая ночь. Сухие ветки стучат в стекла, царапаются в обитый железом подоконник. Уже за полночь. Галина безмятежно спит в своей комнате, а Иванов заперся в кабинете. Подперев голову, смотрит в зеркальные стекла книжного шкафа. Там, за аккуратными корешками непрочитанных книг топорщится несуразная толстая фигура в исподнем — под глазами мешки, волосы всклокочены, торчат во все стороны.
Ядовитый дым дешевого табака заполнил всю комнату, собрался бурыми клочьями под абажуром, тучами потянулся в приоткрытую форточку.
Бутылка звякнула о край стакана, задрожала в нервных тонких пальцах. Пить! А если и водка не отшибает смутного ощущения опасности?
Иванов даже застонал от отчаяния. Никто не мог такого предвидеть — глупо все получилось. Начнут-то, конечно, с него, с Иванова, а потом ко всем потянется ниточка. И прощай тогда счет в швейцарском банке, прощай сокровищница Улугбека!..
Старый идиот!.. Корелов прибежал к нему утром, чуть свет, забарабанил в окна. Джек вскинулся, бросился на калитку. «И какого дурака принесло в такую рань?» — с неудовольствием подумал Иванов. Еще со вчерашнего дня, после проводов Чернявского, он не выспался — только-только задремал. А тут тебе стук в окно.
— Кто там?
— Открой, Иван Андреевич, — беда! — быстрым шепотом проговорил за калиткой Корелов. Был он бледен. И без того худое лицо осунулось еще больше. Черная небритая щетина покрывала впалые щеки. Иванов поморщился — Корелов всегда вызывал в нем брезгливое чувство.
— Эк тебя угораздило, — сказал он неторопливо. — Колька-дурак, поди, опять чего натворил?..
Недалекий сын Корелова частенько попадал в милицию и вытрезвитель. А однажды попал под машину — хорошо еще, отделался переломом ноги, но ведь могло быть и хуже.
С чего волноваться Корелову — ясно: будет сейчас упрашивать сходить в отделение милиции, поручиться за своего недоросля. Дурак, мог бы придти и попозже — незачем подымать человека с постели.
Забегая вперед на узенькой дорожке, Корелов заискивающими глазами пытался заглянуть в лицо инженера.
— Да что ты, Дмитрий Дмитриевич, какая собака тебя укусила? — морщась, как от кислого, проговорил Иванов.
— Так ведь беда... Воистину беда, Иван Андреевич, — прошептал Корелов, вытирая рукавом слезящиеся глаза.
Иванов провел его на веранду, раздраженно ткнул рукой в плетеное кресло:
— Садись.
Корелов, полусогнувшись, продолжал стоять.
— Да садись ты! — повысил голос Иванов.
Корелов сел на краешек кресла, нетерпеливо поерзал, вытягивая гусиную — всю в пупырышках — тощую шею.
— Рассказывай! — Иванов закурил сигарету и поудобнее устроился в кресле напротив. Корелову сигареты он не предложил. Тот потянулся за кисетом, но рука с полпути вернулась, нервно заплясала на желтой клеенке стола.
— Вот так, значит, — сказал Корелов, не то с удивлением, не то со страхом следя за своими вздрагивающими пальцами.
Затем он еще раз повел испуганным взглядом по углам и вдруг выпалил разом, словно на духу:
— Погибли мы, Иван Андреевич, вот те крест, погибли. И все я виноват — один я, старый бестолковый пес... Ведь накрыли, с поличным накрыли, даже и сказать нечего. Сижу вот с вечера, жду — придут, постучат: «Милости просим, Дмитрий Дмитриевич». А как неохота, ай, как неохота в тюрьму-то... Ты вот, Иван Андреевич, в тюрьме не был, не знаешь, что такое тюрьма. А я знаю. Я, брат, от звонка до звонка...
— Да что там, что ты несешь? — всполошился, предчувствуя недоброе, Иванов.
Корелов глянул на него бесцветными пустыми глазами:
— А, вот видишь, видишь...
Теперь он дотянулся до кисета, просыпая на клеенку табак, набил маленькую трубочку.
— Ну? — повторил Иванов.
— Грешен я, — вдыхая дым и натужно похрипывая горлом, но уже поспокойнее произнес Корелов. — Ослепила меня ненависть, истинно так... Слышал, поди, разговорчики шли о том, что дивы поселились в мечетях? Было такое. Вмазывал я в купола бутыли — осторожненько, так, чтобы никто не видел. Хитрая это штука... Раз мастер мне, еще до войны, такую же дрянь подбросил. Не доплатил я ему — вот и наставил он бутылей разного калибра под самым карнизом. Как ветер — так и воет, так и воет... Да еще протяжно, да еще на разные голоса... Грешен я, Иван Андреевич, грешен. Только две бутыли и вмазал...
— Дурак! — багровый от гнева, сорвался с кресла Иванов. — Да ты что, в своем уме?!
Корелов медленно покачал головой.
— Не кричи, батюшка, сам каюсь, сам отвечать буду...
— «Сам отвечать», — передразнил его елейным голоском Иванов. — А мы все?! А наше дело?!
— Так ведь ненависть... ненависть, стерва, попутала. А так бы я разве... Так бы я ни за что не посмел, вот те крест...
— Набожная скотина! — выругался Иванов. — Рассказывай, как все случилось. Кто наколол-то?..
— Каримка, опять же Каримка, — оживляясь, произнес Корелов. — Ему старики пожаловались: так, дескать, и так, кричит, значит, нечистая сила. Вот и пошел он со своим дедом. И меня с собой прихватил. «Вы, говорит, Дмитрий Дмитриевич, хороший мастер, поможете нам разобраться в сложной ситуации». Я и согласился, а у самого душа в пятках. «Ну, думаю, крышка, пропал ты, Корелов, ни за понюх табаку». Пришли, пошарили по стенам, поднялись на купол. Минут двадцать лазили — ничего. У меня уж и от сердца отлегло, как вдруг Каримка кричит: «Есть, нашел!» Ну, мы к нему. А он смотрит на меня этак испытующе и просит дать молоток. «Что такое?» — спрашиваю. А он — «Сами полюбуйтесь». Глянул, а из кладки горлышко моей бутылки торчит, на солнце поблескивает. «Матерь пресвятая, говорю, это что же творится, это как же раствор-то готовят?!» — «А раствор тут ни при чем, — отвечает Каримка, — тут, Дмитрий Дмитриевич, злой умысел, не иначе». Я, понятно, перекрестился. «Да кому же такое могло понадобиться?» — спрашиваю, а у самого душа в пятках. Как я с купола не свалился, ума не приложу...
— А было бы лучше, — буркнул Иванов.
Корелов проглотил твердый комок.
— Найдут? А? Как думаешь, Иван Андреевич?..
Иванов тяжелым шагом прошелся по веранде. Смутно сосало под ложечкой. «Ах, старый черт! И ведь надо же — в такое время!»
— Ты вот что, панику не разводи, — сказал он, наконец, останавливаясь возле кресла. — И ко мне не ходи. Людей не наводи на разные мысли... Лучше вот что скажи: кто там мастером на куполе?
— Турды.
— Вот с Турды пусть и спросится. А ты молчи, понапрасну в петлю не лезь. Она тебя и сама найдет...
Корелов пошевелил шеей, словно и впрямь на него уже набросили веревку.
— Ты на куполе-то как оказался?
— Вечером...
— Никто не видел?
— Кажется, нет...
— «Кажется», — зло сказал Иванов. — На такие дела нужно наверняка идти. А ты — «кажется»....
— Бес попутал, — снова начал жалостливо Корелов.
Иванов махнул рукой:
— Ступай. Да чтобы слова мои помнил. Ясно?
— Спасибо, батюшка, утешил...
— Ступай.
Корелов ушел, и страха сперва не было. Страх весь день ворочался где-то внутри. Поднялся он к вечеру — обволакивающий, цепкий. Иванов едва дошел до дому, задыхаясь, остановился у калитки. Не мог повернуть ключ, не мог войти во двор. Вспоминал события минувшего дня. А что, если Корелов, спасая шкуру, давно уже их выдал? Так ведь тоже бывает. И держат его на свободе как приманку — глядишь, и клюнет этакий сом, глядишь, и поймается на удочку...
Иванов оглянулся. Вот и постовой на углу смотрит как-то странно. Раньше всегда здоровался, а сегодня сделал вид, что не заметил. Иванов расшаркался за его спиной, а потом самому стало стыдно: господи, до чего только не доведет страх, чего доброго, сам пойдешь и скажешь — вот я, берите...
Иванов помнил, как Милишевский допрашивал коммунистов. Он особенно не церемонился. Тогда Иванов узнал, что и штык отличное орудие пытки. Командир был виртуоз — он выделывал такие штуки! Как-то Иванов сказал, что у него богатая фантазия. «Мне предрекали с детства большое будущее», — ответил Милишевский. После допросов он играл на скрипке полонезы. И плакал. У него было очень чуткое сердце.
«Вспомнят. Всё вспомнят», — подумал Иванов, с трудом поднимаясь на веранду. Ноги стали свинцовыми, сердце било в грудь как в чугунную решетку.
Галина встретила отца удивленным возгласом.
— Заболел я что-то, занемог, — сказал Иванов, проходя в свой кабинет.
Он закрылся на ключ — так было спокойнее. Задремал. Но и сквозь дрему пробивалась смутная тревога. Проснулся в липком поту, снял ботинки, вышел на цыпочках на террасу. Свет уже был потушен. Галя спала. Иванов достал бутылку коньяка из холодильника и вернулся в кабинет...