Михаил Самарский – Двенадцать прикосновений к горизонту (страница 31)
– Ну, насчёт других не заливай, – усмехнулся Степан, – с корешами встретишься – будешь крыть на чём свет стоит. Согласен?
– Понимаешь, командир… Ну…
– Ладно, не буду под Новый год грех на душу брать. Только рыло своё поганое заткни и едь молча. Ясно?
– Всё понял, начальник! Умер.
Гриша смешно ухватил пальцами свои верхнюю и нижнюю губы и изобразил, что они у него зашиты. Степан брезгливо отвернулся. Григорий же и впрямь до самого Миллерово молчал как рыба. Шофёр и пассажир-милиционер ещё долго о чём-то спорили, что-то друг другу доказывали. Я думал о своём и в какой-то момент понял, что даже не слышу их. И точно: я прозевал, как исчез из кабины перепуганный до смерти Гриша. Очнулся только, когда раздался возглас дяди Феди:
– Вот и Каменск! Приехали.
– Надоел я вам, наверное, хуже горькой редьки? – улыбнулся опер.
– Нет, – говорю я, – наоборот, очень интересно.
– Здесь, Фёдор, притормози, я выйду, – он указал на остановку. – Вон мой дом, метров сто отсюда…
– Ладно, Степан, не обижайся, – водитель остановил машину и протянул ему руку, – дерьма везде хватает, согласен, а у вас его просто больше. Давай, брат, без обид. С наступающим тебя.
Милиционер выпрыгнул из кабины, помахал нам рукой и, резко отвернувшись, бодро зашагал в сторону дома.
– Мент-философ, – пробормотал Федя, – надо же. Впрочем, прав он. Милиция – это как большой чемодан без ручки. И нести неудобно, и бросить нельзя…
Я громко рассмеялся: представил дядю Федю бредущим по шоссе с огромным чемоданом.
– Ты чего хохочешь? – ухмыльнулся он.
– Представил… это… ну… человека, – соврал я, – несущего большой чемодан без ручки.
– Ага, смешно, – сказал водитель и вырулил на трассу.
– Слушайте, дядь Федь, а может, музыку послушаем? – предложил я.
– Врубай, – согласился он, – только художника. Классные у него песни.
Я нажал на кнопку.
«Впрочем, в моём, тогда ещё детском, воображении я был недалёк от истины: письма пришли тогда, когда отца уже не было в живых. Письма всё приходили и приходили. С войны письма шли долго. Я любил рассматривать их, будучи уже подростком, пытаясь по касаниям карандаша представить себе образ отца. На пожелтевшей бумаге, как на состарившейся акварели, проступали фрагменты пейзажей, портретов и натюрмортов».
Маша: Где ты, мой родной? Далеко?
Я: Еду. Уже в Ростовской области.
Маша: Ура! Значит, скоро будешь?
Я: Не очень скоро. Ещё около трёхсот километров.
Маша: С ума сойти. Ты уже трое суток добираешься.
Я: Потерпи немного.
Маша: Так терплю. Устал, мой котик?
Я: Всё нормально.
Маша: Целую.
Я: Целую. Скоро увидимся.
– Маша? – спросил Федя.
– Угу.
– Волнуется?
– Есть такое! – ответил я и вдруг вспомнил обещание своего спутника: – Дядь Федь, вы так и не рассказали мне, как за рулём уснули. Расскажите, а.
Фёдор насупился, что-то долго-долго вспоминал, затем начал свой рассказ.
– В середине восьмидесятых годов я уехал в Сибирь за длинным рублём.
– За каким рублём? – не понял я.
Фёдор рассмеялся:
– Вот смотрю я на вас, нынешних, и поражаюсь. Вы действительно живёте в другой стране. То, что моим ровесникам понятно как день и ночь, вам на каждом шагу приходится разжёвывать…
– Ну извините, дядя Федя, – виновато произнёс я. – Я действительно…
– Да не извиняйся, Миха, – добродушно сказал он. – Я не к тому, что вы тупые или ничего не понимаете. Здесь нет ничего такого сверхъестественного. Просто жизнь настолько поменялась, что мы, вернее, вы, твоё поколение, или, наоборот, мы (что-то я совсем запутался, ну да ладно) как бы попали в другую страну. Понимаешь?
– Ну примерно, – кивнул я. – Типа очередей за колбасой. Верно?
– О! Точно, – вскрикнул водитель. – Молодец. Да, вы понятия не имеете, как это – доставать колбасу или масло. Стоять в очереди за сахаром или кому-то набить морду за то, что тот попытался бутылку водки купить без очереди. Это трудно, конечно, представить.
– Дед рассказывал, что у вас раньше дефицит был даже на книги.
– Какие книги? Миха, дорогой ты мой. Я трусы себе по блату покупал. А ты говоришь, книги. Книги-то ладно. А вот мыло, зубная паста, стиральный порошок – как без них? А всё приходилось выискивать, доставать.
– Ну а вы жалеете, что СССР не стало? – спросил я.
– А ты это к чему спрашиваешь? – удивился Федя. – Тебе какая разница? Или любопытство?
– Да вы понимаете, в чём дело, – говорю я, – мне часто приходится слышать разные мнения. Мы живём все вместе: я, папа, мама, дедушка и бабушка. Ещё Лилька с нами жила. Но она вышла замуж. Так вот, мы живём теперь впятером, не считая Машки и Макара…
– Какой Машки?
– Это кошку и кота у нас так зовут, – рассмеялся я, заметив на лице водителя удивление.
– Эт ты что, кошку в честь своей девчонки назвал, что ли? А она не обидится?
– Да нет, ну что вы, дядя Федя, – я ещё сильнее рассмеялся. – Дурак я, что ли, в честь девушки кошку называть. Просто так совпало. Раньше назвали кошку Машей. А тут Маша настоящая приехала. Мне, знаете, как было неудобно, когда приехала моя Маша. Но всё обошлось. Она девчонка с чувством юмора. На такие мелочи внимания не обращает. Да и глупо на это внимание обращать. У нас в посёлке есть один пацан, так он со своей девчонкой поссорился, знаете, из-за чего? Умора, честное слово.
– Из-за чего?
– Родители девчонки решили завести себе поросёнка. Светка понятия об этом не имела. Ну что, родители будут докладывать ей? Купили, да и купили. Она узнала об этом дня через три, когда услыхала, как этот поросёнок визжит в сарае. Ну, узнала, что поросёнка Борькой зовут. Она вечером говорит своему парню: «Борька, а у нас поросёнок дома живёт, его тоже Борькой зовут». Представляете, этот придурок как надул губу, так с лета со Светкой и не разговаривает. И что вы думаете? Его из-за этих обидок пацаны теперь поросёнком дразнят.