Михаил Ребров – Сергей Павлович Королев (страница 37)
— Да, из космоса, — не отступал Микоян. — Пусть все слышат.
— А если запустить спутник с живым существом, с собакой, например? — предложил Королев. — На ракетах мы их уже поднимали, а теперь пошлем в облет Земли.
Хрущеву идея понравилась.
— Это здорово! — встрепенулся он. — А что? Очень даже здорово! Представляешь, Анастас, собака летает в космосе, а? Товарищ Королев хорошо придумал. Но сделать это надо обязательно к празднику. Договорились, Сергей Павлович?
— Постараемся, Никита Сергеевич.
— Что значит — постараемся? — Хрущев завелся и напирал. — Договорились же! Просите все, что требуется, поможем, обеспечим, но только собачку вашу надо обязательно запустить к празднику.
Королев понял, что его «прикупили» и отступить не дадут. Знал он и другое: сделать такой спутник, провести испытания и запустить за месяц — невозможно. Даже если все его КБ будет этот месяц работать круглосуточно.
— Задача очень сложная, а времени у нас мало, — начал было готовить отступную, хотя его никто не тянул за язык, сам напросился с собачкой. — Но мы приложим все усилия.
— Приложите, Сергей Павлович, важную политическую задачу вам поручаем, от имени всего ЦК.
Прощание было радушным, на обещания помощи Хрущев не скупился, но уезжал Королев с тревогой на сердце.
К празднику в космос запустили Лайку. Собачий род был прославлен, но и решение инженерной проблемы выглядело блестяще.
ЛУННЫЕ СНЫ
Штурм Луны…
Есть даты и события, память о которых вызывает в человеческой душе одновременно и великую гордость, и великую боль. Таковы и эти — трагические и ослепительно яркие страницы нашей отечественной и общечеловеческой истории. Речь — о лунной эпопее, начавшейся вскоре после запуска первого спутника. Впрочем, нет, еще задолго до памятной осени 1957-го.
Уже в 1954 году, в самом начале работ над первой межконтинентальной баллистической ракетой, Королев представлял ее потенциальные возможности. Его просьба к своему первому заместителю К. Д. Бушуеву показалась тому несколько странной.
— Константин Давыдович, распорядитесь, чтобы баллистики просчитали, в какие сроки наиболее целесообразно выводить аппараты на межконтинентальные трассы — к Луне, Венере, Марсу…
Бушуев пожал плечами, но не возражал:
— Распоряжусь, Сергей Павлович.
— А почему вы меня не спрашиваете, для чего это нужно?
— Полагаю, что вы решаете какую-то задачу из области небесной механики и вам нужны эти данные.
— Не до задачек мне сейчас, но вы почти угадали, Константин Давыдович. У ракетно-космической техники есть дали близкие и дали вечные. Я уже говорил об этом, повторю: это надо заметить вовремя. Близкие представить конкретными делами, а вечные — близкими, злободневными, прочувствовать их взаимопроникновение. Вот этим я и намерен заняться…
Через два дня Бушуев принес Королеву график с благоприятными окнами стартов к Луне, Марсу и Венере. Несколько минут Сергей Павлович внимательно изучал картину, представленную баллистиками:
— Хорошо бы пройтись по всему этому графику, и пройтись первыми.
Бушуев промолчал.
— Константин Давыдович, успешное построение реактивного прибора представляет громадные трудности и требует многолетней предварительной работы, теоретических и практических исследований… Это Циолковский сказал. Мудрый Циолковский. А вы принесли мне первое теоретическое исследование.
Оба рассмеялись. Потом в течение часа обсуждали текущие дела ОКБ. Когда Бушуев уходил, Королев сказал:
— А график я оставлю у себя, пусть полежит…
Текучка заедала, все новые заботы ложились на плечи главного конструктора. Королев умел переходить границы своих возможностей, но усталость накапливалась, а сердце покалывало все чаще.
Очередное совещание затягивалось. Королев был заинтересован в том, чтобы выслушать все «за» и «против», и потому не торопил выступающих. Дверь приоткрылась. Поймав вопрошающий взгляд секретарши, Сергей Павлович резко повел головой, что означало: прошу не мешать. Дверь не закрылась, и он повторил это вслух, не скрывая своего недовольства. «К вам Роберт Людовигович приехал», — услышал в ответ.
Королев тут же прервал совещание и поднялся навстречу гостю. Не все знали приехавшего. Многие не скрывали любопытства и удивления: что за «птица», которую так радушно встречает Главный?
— Представляю вам товарища Бартини, — начал Королев. — Талантливый авиационный конструктор, замечательный человек, легендарной судьбы, коммунист из Италии… Мой давний друг…
Когда они остались вдвоем, Бартини смущенно сказал:
— Понимаю, что помешал, но иного выхода у меня нет. И времени тоже нет. Годы уходят, Сергей.
Королев не принял извинения. У Бартини всегда находилось время для инженера Королева, когда он, Бартини, работал в ОПО-3 — опытном проектном отделе, да и потом тоже. Они встретились в «туполевской шараге» в 1940-м, где оба были зэками.
— Милый и уважаемый, Роберт Людовигович, я весь внимание.
— Я боюсь ошибиться, боюсь оказаться дряблым, старым, ненужным нынешнему времени новых идей и стремлений, но треугольное крыло с переменной по размаху стреловидностью, с особой «круткой» обещает многое. Вот посмотри. В теории уверен, но нужен эксперимент. — Он вздохнул: — Все отмахиваются.
Бартини был из тех, кто мыслил смело и оригинально, авиацию любил безмерно, но никогда не действовал нахрапом, отпихивая и унижая других. Королев слушал внимательно, делая пометки на листе бумаги.
— Отличная идея, поможем. И без ущерба для наших ракетно-космических дел. — Королев позвал секретаршу и попросил пригласить к нему нескольких ведущих инженеров. — Жаль, что нет времени на воспоминания, Роберт Людовигович. Но, поверьте, ничто не забыто: ни тридцатые годы, ни война, ни наши общие беды. И как делали совсем другое крыло, тоже помню…
— А ты чем занят?
— Я? — Королев заулыбался. — Я все чаще вижу сны о Луне…
Экспериментальная проверка крыла, которую помог провести Королев, подтвердила правоту Бартини. Такое крыло стали называть его именем, и появилось оно лет за десять до того, как применили эту идею на франко-английском «Конкорде» и других сверхзвуковых транспортных самолетах.
Бартини ушел, а Королев продолжал ворошить в памяти прошлое. Совсем недавно он вместе с Тюлиным был на одной из смежных фирм. Речь шла о поставках партии измерительных приборов и датчиков. В группе инженеров мелькнуло знакомое лицо. Королев стал вспоминать. Ошибиться он не мог, он был знаком с этим человеком.
— О чем задумался, Сергей? — тронул за локоть Тюлин.
Королев кивнул в сторону и потер лоб. Человек, на которого он показал глазами, высокий, седой, до невозможности исхудавший, с провалившимися щеками, протянул Королеву руку с жесткими, узловатыми пальцами:
— Левин, Петр Степанович…
— Петр Степанович? — вскрикнул Королев. — Петр Степанович Левин, дорогой вы мой…
Он повернулся к Тюлину:
— Помнишь, я говорил тебе о нем? — Королев положил руку на плечо товарищу. — Делился хлебом со мной, подсказывал, как уберечься о цинги, помогал не потерять веру в себя, в справедливость. Очень я благодарен ему.
Левин добрым взглядом смотрел на Королева, а тот продолжал:
— Очень было важно — не потерять себя, не утратить веру. Иначе — конец. Мучительный, хотя и недолгий…
Он говорил, говорил не переставая. Настойчиво, сильно, переполняясь воспоминаниями прожитых в страхе и мучениях лет. Счастливый, что уцелел. А потом вдруг замолчал, нахмурил брови, сунул руки в карманы пальто и, словно обращаясь только к самому себе, тихо сказал:
— Из песни слов не выкинешь. Из жизни — тем более.
«…Вынырнувший из воды огромный медного цвета диск золотил горизонт. К рисовым полям потянулись вереницы босоногих китайцев с плетеными корзинами за плечами и в таких же широкополых шляпах. Было свежо и тихо, как вдруг неожиданно произошло затмение солнца. Люди заметались в страхе. Ужас объял всех, видевших, как Черный дракон пожирал раскаленный диск. В причудливом смешении ярких красок света и тьмы императорский дворец казался огромной крепостью, брошенной защитниками. Вскоре светило совсем исчезло, и черная мгла упала на землю. Однако счастье не оставило жителей Великой Восточной Страны: Черный дракон выплюнул Солнце, и снова стало светло. Когда пришло успокоение, император повелел отрубить головы двум звездочетам, которые проглядели Дракона и не предупредили правителя о надвигающейся беде. Их звали Хи и Хо…»
Королев захлопнул книгу. За окном было темно, только месяц светил холодным призрачным светом. Яркий, будто никелированный, опустив книзу остроконечное жало кривого янычарского ножа, он медленно плыл в рваных дымчато-белых облаках и в то же время оставался неподвижным. «Черный дракон», — усмехнулся Королев и выключил свет. Было заполночь, а в пять нужно было уже вставать.
Испытания на полигоне в Капустином Яре проходили с переменным успехом. Боевое «изделие» капризничало по мелочам, и это злило Королева. Он не спал ночами, посекундно проигрывая в уме каждый старт. Но вот пришла удача: пуск, еще пуск, еще… Все, как говорили, «гладкие», что означало «нормально». Ракета обретала «устойчивую надежность», это поднимало настроение главного конструктора.
— Послушай, Николай1, — начал Королев таинственно, вполголоса, полуприкрыв веками маслины своих глаз, — ты помнишь наш разговор в Германии?