Михаил Рагимов – Высокие отношения (страница 59)
— Чего вытаращился, Изморозь? Сколько можно делать вид, что мы друг другу не нравимся.
— Но почему?..
Девушка подняла взгляд.
— Лукас, чтоб тебя! Знаешь, почему у тебя не жизнь, а сплошной перекосяк?
— Почему?..
— Потому что ты задаешь лишние вопросы, вместо того, чтобы снять штаны!
Спешка в жизни нужна редко. И уж не в то время, когда ты точишь свой меч. Туда-сюда, туда-сюда. Шшших, шших, шших…
Бьярн снова провел камнем по клинку. Ну вроде неплохо. Где только умудрился поставить такую устрашающую зазубрину⁈ Сейчас еще самым мелким, а потом можно и за шлифовку браться. Чтоб и следа не осталось!
Заслышав шаги, рыцарь отложил меч в сторону, выглянул. Кто-то из наемников возвращается в казарму, отлив на стену? Или снова бродит та голубоволосая девочка, ищет своего циркача? Тот-то, явно ночует у шлюхи — Бьярн помнит, как тот смотрел на нее! А, нет, совсем не девчонка!
— Кэлпи! — окликнул он привратника.
Монах сбился с шага, остановился.
— Добрый вечер, рыцарь Бьярн.
— Добрый вечер! — чинно поклонился старик. — Тебе-то с чего не спиться среди ночи, а?
— Служба.
— Понимаю и уважаю, — снова склонил голову рыцарь. — Прости за глупый вопрос, но можно ли от твоей службы оторвать немного времени?
Кэлпи посмотрел на звезды, прикинул что-то…
— Хоть до утра, рыцарь Бьярн.
— Не зови меня так напыщенно, — попросил старик. — Лучше как все «мудила», «дрочила» и тому подобное. А то на душе неуютно становится.
— Договорились… старый ты дрочила, — ухмыльнулся Кэлпи.
— Во, прям как надо! — поднял обе руки рыцарь. — И, раз у тебя так много времени, то позволь еще один глупый вопрос.
— Хоть два.
— У Руэ есть свиток на Змеиный лес. Но вы ему показываете голую жопу. В чем суть отказа? Вам так важен лес, что не боитесь смерти? Или что?
Кэлпи двинул челюстью. Пожевал губами.
— Будет лучше, если я покажу. Иначе — слишком долго объяснять.
— Подожди немного, — попросил Кэлпи, когда они зашли внутрь.
Бьярн кивнул и остановился, разглядывая внутренности собора. Он все никак сюда не попадал. То пьянки, то гулянки, то Руэ этот… А хорошо тут. Красиво. Запах, правда, сладковато-приторный, так и лезет в нос… Белоснежный мрамор, золото литир, изящная резьба по камню.
Свечи тут горели постоянно. Даже ночью. Но Кэлпи взял еще два новеньких факела, протянул один Бьярну.
— Пойдем, тут рядом. Только осторожно, тут местами плитка разбита.
— Только Хото не показывай, он начнет уговаривать на маленький ремонтик. За золото!
— Нет у нас золота, — не оборачиваясь, ответил монах. — И серебра нет.
— А что есть?
— Смотри сам, рыцарь Бьярн, что у нас есть!
За поворотом взору рыцаря открылась грандиозная фреска, чуть ли не до потолка — верх терялся в темноте, ни свечам, ни факелам, не хватало сил всю ее осветить. Дыхание перехватило от восторга. Рыцарь не мог бы сказать, что он видит. Но это подавляло, втаптывало в пол своим великолепием, и снова выдергивало из грязи, к солнцу, к свету… Рыцарь ни разу не видел ничего подобного! Тут чувствовалась рука старых художников, школа Старой Империи.
— Что здесь? — пораженно прохрипел рыцарь.
— Здесь? — переложил факел в другую руку Кэлпи. — Здесь сотворение мира. От начала и до конца. А вот — попытка Нечистого совратить слуг Божьих дивными каменьями. И позорное фиаско, когда Пантократор осмеял жалкие потуги.
— Фиаско?
— Облом, если по-человечески.
— Понятно. Так это потому дьявола все называют Темным Ювелиром?
— Ну да. А вот и оно. То, из-за чего Руэ так рвется сюда. Один из родичей Императора занемог и отправился умирать к морскому берегу. Это незадолго до Беды случилось. Провел ночь в монастыре и почувствовал облегчение. Остался, прожил месяц. Вместе с монахами, участвуя в бдениях и молитвах. И исцелился. Родич явно был любимым или важным. Поэтому Старый Император щедро одарил обитель. Даже прислал из столицы настоящего мастера-живописца, который расписал здесь все стены и даже процесс дарения изобразил.
— Понимаю, — кивнул рыцарь, — чтобы не забывали, кому обязаны милостью.
— И это тоже. За Старым Императором много грехов. Но глупцом он не был. А потом… жахнуло. Монастырь горел дважды, архивы почти все погибли, грамота о дарении тоже. Но фреска осталась, и подделать такую работу невозможно. Многие пытались, но секреты старой живописи утеряны. У сиятельного мудозвона пергамент гнилой, правой пяткой через левой плечо рисованный. И пока здесь стоит эта стена, никто не сможет оспаривать у монастыря лес. Но если ее уничтожить, то мы потеряем все права.
— Куда весомее любых грамоток и свитков, — прошептал Бьярн, все еще находясь под впечатлением грандиозного зрелища и виртуозной работы.
— Наш маляр приходит сюда каждый вечер, думает, никто его не видит. Размалевывает доски, все пытается разгадать секреты, углем чертит, словеса разные бормочет. «Першпектива», «золотое сечение». А у него не выходит нихрена. Потому что руки из жопы, и сам дурачок. Плачет и уходит.
— Что ж хорошего в слезах? — буркнул седой боец.
— Ничего. Однако он знает, что человек мог так нарисовать. А то, что смог один, другой повторит. Когда-нибудь. Посмотри.
Кэлпи подошел ближе, осторожно поднял факел, чтобы ни единая сажинка не попала на фреску.
— Все эти люди давно уже в могиле. И праха не осталось. Но все они живут здесь, на этом камне. Всех сохранила кисть мастера. И никто больше так нарисовать не сумеет. Когда-нибудь возможно. Но не сейчас. Это больше чем драгоценность, потому что у нее нет цены. Это осколок прошлого, который прошел через века, чтобы мы помнили — какими люди были. Как они жили. Что они могли. Как нам не повторить их ошибок. И все это поганый жопотрах Руэ сожжет, соскоблит ржавым ножом просто для того, чтобы вырубить Змеиный лес и сплавить бревна Острову для его кораблей…
— А вы не пробовали договориться с Руэ? — неожиданно для себя спросил рыцарь. Спросил и вдруг почувствовал странное чувство, казалось давно уж забытое в силу полной невостребованности. Бьярну стало стыдно, и он даже отвернулся, чтобы скрыть болезненную гримасу в тени.
Кэлпи помолчал.
— Мы нет. Он к нам гонцов засылал. Давно, еще когда работал на куда более состоятельного господина. Многое предлагал.
— А вы?
— Вся красота от Бога. Талант — это милость, которой Пантократор одаряет лишь избранных. На этой стене рука того, кому Отец наш дал искру божественного таланта в награду за трудолюбие. Уничтожить ее — грех. А продать за деньги на поругание — грех вдвойне. Деньги закончатся, золото пройдет круговорот жизни, вернется снова в землю. И когда Пантократор призовет к ответу, спросив «чада мои, где были вы когда черные души уничтожали благословенное Мной?»… Что мы ему скажем? Что выручили немного металла?
Бьярн молчал. Монах тоже.
— Иди спать, воин, — сказал Кэлпи. — Утром будет, чем заняться.
Глава 29
Доброе утро, последний герой!
Рыцарь ди Бестиа мерил шагами комнату. Шесть в одну сторону. Развернуться на пятках, и снова шесть. Уже в другую сторону. И повторять, повторять, повторять. Пока не закружится голова, и не начнется дрожь в коленях.
Сиятельный рыцарь Скарлетти ди Руэ моложе на пятнадцать лет. Выносливее, сильнее. И ногу не ломал ни разу… Да что таить — Руэ умелее. Что на мечах, что на топорах, что на поллэксах… Да что бы не взял в руки, он победит. Проломит жалкую защиту, выбьет из рук оружие… И хорошо, если в последний миг, Скарлетти вспомнит, что ди Бестиа не один год был другом. Но не вспомнит. Не тот человек.
Одна надежда на счастливую случайность. Что враг поскользнется, солнце попадет в глаза и ослепит, клинок сломается у рукояти, приключаться внезапные желудочные колики и прочие разлития желчи. Или что Керф все же не выдержит, и шлепнет Руэ в спину. Божий суд, чтоб его гиена за жопу покусала, того бога!
Рыцарь в бессилии погрозил небу кулаком. Тут же спрятал руку за спину. Ощерился, плюнул себе под ноги и снова зашагал от стены до стены.
Удивительное дело — умирать как-то расхотелось. Мелькнула даже предательская мысль пройти к воротам — стража не удивиться. И содрать нахрен полотнище — отзыв о согласии. А утром развести руками, изображая недоумение и непонимание. «Какой вызов⁈ Какой Божий суд⁈ Вы там перепили, любезные⁈ Стрелки, залп по вражинам!»
Но надо быть очень смелым человеком, чтобы быть рыцарем-трусом. А Мартин себя таковым не считал. Ди Бестиа присел, вытянул гудящую от усталости ногу, которую пронзали тонкие, но острые иголки внезапных спазмов. Куда тебе, старик, куда⁉ Может, проще кинуться со стены на камни? Там хоть сразу. Без мучений. Раз, и все…
Вторая бессонная ночь второй не стала. Мартин моргнул, а когда раскрыл глаза — за узким высоким окном уже буйствовало солнце.
Ди Бестиа подскочил. Но занемевшие ноги закономерно подвели. Рыцаря повело. Падая, он ухватился за стол. И упал вместе с ним, умудрившись еще и стул уронить.
На грохот в комнату влетел Керф, снеся одним ударом хлипкий засов и оторвав дверь, повисшую на одной петле.
Мечник остановился на пороге, глядя на валяющегося перед ним командира.