Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 76)

Мне было пять лет, как было это зимой, так требовалось наносить нам в избу дрова с вечера, чтобы утром истопить печь. А утром в голбец слазить, картошки набрать, чтобы сварить чугун к завтраку, заместь пол, перемыть всякую посуду, плошки, крынки, горшки, ложки. И еще зимой, когда мать будет мыть пол в избе, а изба большая, а половицы были широкие некрашеные, просто живое дерево, то нас таких и тут заставляла молотком наколотить так называемой дресвы из камня специально дресвяного и наделать помельче. И когда нужное количество наделаем и наложим в какую-нибудь посудину, а мать возьмет и нарассыпет по всему полу этой самой дресвы и тогда нам к ногам подает использованные в метении веники березовые и показывает, как приступить этот веник и шаркать по половицам. И чтобы половицы были отшарканы от грязи.

И еще всякий раз мать нас, а меня особенно, как старшего, заставляла чистить большой самовар ведряной медный и другую медную посуду, как ковш питьевой или рукомойник. Вначале нужно было надавить клюквы и иметь дорожный мелкий песок, точнее пыль обыкновенную, и вот берешь тряпки или там что, в тот морс из клюквы, а затем в песок и начинаешь тереть суконной тряпкой. Плохо сделаешь, мать посмотрит и снова заставит. А ума такого не было, где, быть может, кончить тереть, и ты трешь. Вот, когда мать подойдет и скажет хватит, тогда, значит, сделано хорошо.

Мы очень любили, когда приходило время весны, а тут и лето. Зима длилась как-то долго, сурова была, морозна, да и делать зимой нечего. Другое дело — весна. Все оживает, земля цветущей стает. Повсюду стает какое-то благоухание, а по утрам на разные голоса распевают птицы, поют петухи по всем деревням, кудахтают куры, слышен крик журавлей на ближайших болотах. А тут и пастух по селу на своей доске-барабанке палочками выколачивает великолепное мелодическое приятное созвучие. И так вокруг слышно спозаранка почти километра за два.

А потом после хорошего дня наступает вечер, и так запахнет ароматом, молодыми первыми цветами, а также от распустившихся нежнейших зеленых листьев всевозможных растений и деревьев.

В семь лет, а брату меньше, мы ходили драть корье, и не на маленькие рубли сдавали в магазины. А в осеннее время нас отправляли к родственникам в деревню Вильково, вблизи от находящегося болота. Первый раз нас водят, а потом самостоятельно одни ходим по клюкву, и пока не наносим пудов десять или больше, а потом приезжает отец и увозит ягоды и нас.

На зиму натаскивали мы и грибов шесть ведер, насаливали. И немало насушивали. А всяких ягод натаскивали! А репы! Напарим, накушаемся с хлебом, это замечательно. А оставшееся вялили и зимой кушали вместо конфет и с чаем даже припивали.

А рябины нанашивали и выбирали самой сладкой. Набросаем на полог в какую-нибудь коробушку целыми кистями, а вечером оттаем и кушаем. Какая прелесть!

Но тут у нас в семье родилась сестра, и мне пришлось быть настоящей нянькой, особенно когда отчим уезжал по дрова за сушняком.

И вот пока кормит мать грудью сестренку, мне надо кое-что перемыть из посуды, обтереть стол, замести пол в избе и в сенях, снести ведро, напоить корову и теленка, надавать курам корму, почистить картошку в суп или к обеду и на картофеленицу или на сковороду для поджаривания. А когда уходили родители на работу и особенно в сеноуборочную страду, мать поднимет нас рано и накажет: вот, мол, каша для вас сварена, стоит у загнеты, молоко натоплено, рядом стоит в топнике. И как было наказано — делаешь.

Ведь надо, когда сестренка встанет, и надержать ее, и накормить, все постилки в зыбке выстирать в корыте, выполоскать в чистой отдельной воде пеленки, постель и одеяло просушить и опять эти пеленки спеленать. И уложить спать. А сам лавируешь, пока спит сестренка. Надо успеть намолоть опять на завтра на хлеб и на пироги, и чтоб в остальном было в порядке.

Когда мне исполнилось девять лет, а мать боле за дочерью глядела, тут мы шли, чтобы заработать денег, чтобы нам лучше жилось, разделывали дрова у церкви Леонтия Ростоцкого или у Великодворской начальной школы. А чего зарабатывали? Чтобы батог — такая мера — напилить поперешкой и наколоть, ходили чуть ли не неделю. А когда нам за разделку дров выдадут деньги, как нам это интересно и радостно было, вот мы уже умеем деньги зарабатывать. Придем домой, и тут родители сразу эти небольшие деньги заберут и только к годовым праздникам пять копеек дадут на двоих с братом на семечки. А на пять копеек давали в магазине семечек столько, что хватало на три дня праздника.

Уже в этом возрасте мать приводила нас на личные полосы, учила серпом жать овес, ячмень, рожь. Поначалу немало мы резали руки, но потом мы с братом усвоились в этом жатье, что маме не уступали, а опережали. Она сноп, а мы второй начинали нажинать. Везевье сначала мать нам делала, а тут и сами научились.

Начала нас мать и косьбе учить косой горбушей. Поначалу, что ни взмах, так носок косы в землю, — сколько кос наломали, — но потом сковали такую косу небольшую, как бы тебе она такая и нужна, и косишь уже хорошо, и получается. А накошенную траву тут же нужно выносить из кустов на гладь, чтобы скорее сохла. Валки разбиваешь, с отдельных мест обноска идет. А тут и сушка сена, и шевеление граблями. А когда время метания стога приходит, то надо с граблями ворочаться, да еще как! Подгребаешь, подгребаешь, а когда гроза, чтоб сено не обмочило, все отдашь от себя, последние силы — обмочит, все испортит».

Я не случайно привел такой большой отрывок из рассказа Николая Александровича Макарова. Детство — главный период его жизни, определивший дальнейшее в его творчестве. Становление характера — слова, которыми мы частенько пользуемся не слишком серьезно, — в данном случае точны. Так подробно помнить раннее детство может только любящий человек. Фраза Макарова живописна не меньше его картин. Да это и есть живопись словом. И наоборот: искусство Макарова, выраженное цветом и линией, самобытно и ярко, как и его записки.

У наивных художников много общего, вытекающего из самой сути их творчества. Совершенно разные люди Макаров и Закарян, даже не подозревающие друг о друге, разные по возрасту и темпераменту, по национальному и жизненному опыту, все же очень близки по своему искусству — чистому и наивному, как лубок или ранняя икона.

Как правило, художники-самоучки обращаются к кисти поздно, в годы своей зрелости, а иногда и в пожилые годы, испытывая внутреннюю потребность самовыражения.

Макаров стал рисовать очень рано, мальчиком, и всю дальнейшую жизнь, чем бы ни занимался — сторожил ли колхозные амбары, воевал, работал ли пекарем, был ли военруком в начальной школе или воспитателем в общежитии, — всегда считал себя только художником. Да и был им.

«Я лично про себя могу сказать, — писал Макаров, — что меня всегда увлекало, в какое лето найти время что-нибудь слепить из глины, например — русскую печь, какая она есть, причем из заранее наделанных маленьких соответствующей формы кирпичей, двусосковый рукомойник, горшок, плошку. Неменьшим вниманием было у меня и что-нибудь выстрогать ножом, как есть в самом деле. Например, косьё у косы-горбуши сделать, как есть в действительности, топорище, пестик, что толкут картошку и лук, мутовку, что творят в квашне, клюку-полоскавку.

Но из самой любимой моей увлеченности было рисовать. И как это все у меня началось?

Увидел я у матери в горнице в сундуке прикрепленное цветное — фотопортрет или что-то там вроде этого, и мне понравилось, и я у матери выпросил, и она мне отдала. И вот с этого времени у меня заходила в голове мысль — рисовать. И когда мне попадалась какая-нибудь бумага, я брал обгоревшую с конца лучину или уголь потверже из корчаги и им набрасывал все чаще и чаще с этой иллюстрации точь-в-точь, что было на ней.

И далее у меня новая мысль в голове возникла: где краски такие взять? И вот когда мы-то, ребятишки, бегали по нашему боровому полю, где просто было набрать для игры много цветных камешков, и вот тут-то я и вздумал обо всех этих камешках, и пошел на это наше боровое поле, думаю, наберу этих камешков цветных, разных, расколочу молотком до мельчайшей пыльцы, разведу водой — вот мои краски. Раскрашивай, как надо. Конечно, камень подбирал, что хорошо расколачивался. А черную краску имел обыкновенную сажу, которой у нас было сколько хошь, так как печь в избе была сложена по-черному, и этой сажи было на устье печи обилье. Да такая, как мне надо. И вот наберу ее на какую дощечку и начну остальные мои краски разводить обыкновенной водой, и эту сажу, и даже глину. И заранее приготовленные мною выстроганные палочки-кисти и навитые на них кудели-спреслицы. И вот тогда и начнешь раскрашивать набросанную тобой ту или иную картину. Особенно мне одна цветная картинка нравилась, старинная, на ней чинный мужчина, и вот я налаживал те краски, что были на открытке, и мне казалось, что получается все неплохо.

И после моей такой художественной работы везде я наляпаю и намажу по всему полу, а сколько сажи на сошке накрошу и во всякую посуду напопадает. И когда приходили родители с работы, особенно мать, и увидит, что я тут натворил, то заругается, и все присутствующие из ребят ровесники разбегаются кто в двери, а кто в окно завыскакивают, а мне уже потом попадает сбучка.