Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 72)
Конечно, наше привычное представление об этой высоко развитой индустриальной стране совершенно не вяжется с оленеводством, с кочевьями и мирным треугольным силуэтом чума на фоне индустриального пейзажа. Но тем не менее на территории Швеции, в ее заполярных районах, недалеко от рудников Кируны, пасутся оленьи стада.
На этих фотографиях отражено столкновение двух эпох, трагическое противоречие, которое ощутимо склоняется в пользу индустриализации края: вытеснение оленя автомобилем и тепловозом.
— Вся сложность нашего положения заключается в том, что правительство не оставляет нам иного выхода, кроме полной ассимиляции, — продолжал служитель. — А мы этого не хотим. Нам дорого наше неповторимое кочевье, наши песни, наша одежда, наша тундра и, наконец, наш родной язык.
Я посетил несколько радиостанций, ведущих передачи на саамском языке. Меня поначалу удивила их многочисленность, но оказалось, что саамский язык распадается на множество диалектов, и это сильно осложняет создание единой письменности и единой сети радиовещания.
Уезжал я из оленной страны саамов в конце апреля, когда даже в заполярной тундре чувствовалась весна.
Но в настроении людей этой весны не было, и, уже сидя в самолете, летящем на юг, я невольно вспомнил других саамов — жителей Ловозерской тундры, уверенных в себе, смело смотрящих вперед, в свое будущее.
Волею исторической судьбы народ саамов оказался не только на разных берегах жизни, но и на разных берегах общественного развития. Эти различия особенно отчетливо видны, когда посещаешь оба берега за короткое время.
Петр Кириченко
О ЛЮДЯХ И НЕДРАХ
В Кировске я познакомился с Мысовым. День был февральский, морозный, снежный; мело на совесть, словно природа, разочаровавшись в чем-то, решила получше укрыть землю, деревья и горы — так мне подумалось. Было что-то сказочное в подвываниях северной метели, в круговерти снега, когда если и видишь что, то не дальше десяти метров...
Добирался я до рудника автобусом и все присматривался к людям, стараясь понять, как они относятся к такому светопреставлению. Необычно это или же метели гуляют в здешних краях по семь раз на неделе, и они привыкли?.. Присматривался, прислушивался, надеясь, что кто-то заговорит. «Вот задувает, так задувает! — скажет. — Света белого не видно!» Ничего подобного: разговоры были вполне будничные и вполне автобусные. Один раз только и услышал о том, что накануне выпал солнечный день и хорошо покатались на лыжах. Сказано было без сожаления, и разговор сразу же перешел на лыжные крепления, из чего я понял, что метель в Кировске дело привычное.
Василий Петрович Мысов, заместитель главного инженера рудника имени С. М. Кирова, подписал мне пропуск и сам засобирался, намереваясь спуститься под землю и показать свое хозяйство. Приготовление было совсем коротким: спецовка, сапоги, каска да лампа. И не успел я освоиться в горняцком наряде, как мы уже входили в клеть. Перед спуском отзвонили сигналы, клеть заскользила вниз...
Прилетел я в Кировск накануне, и тогда действительно светило солнце. Пологие склоны Хибин белели нетронутым снегом, небо было плакатно-синее. Красота была вокруг, тишина и спокойствие, и солнце, низкое, зимнее, казалось, пригревало не на шутку. Даже мысли о метели не могло возникнуть, потому что вокруг все застыло, замерло, сияла белизна и синь. И сразу же подумалось, что, наверное, именно такими изображают этот край на открытках. Город Апатиты построен далеко от гор, на равнине, а Кировск — у их подножий, и не удивительно, что я сразу же выбрал Кировск: там был и рудник, и управление комбината «Апатит», а главное, Хибины, о которых я много слышал и которые вот так видел впервые. И понятно, что я с нетерпением вглядывался в первые дома Кировска, затем — в первых людей и, верно, был похож на человека, который ожидает какого-то сюрприза.
Но первое, что мне запомнилось, — это горы и солнце.
Второе — что руда добывается по каплям. Это не такое уж большое преувеличение: каждый кусок руды, добытый в земле, должен быть доставлен в дробильную машину, оттуда на-гора и затем на обогатительную фабрику. А на ней тоже не все так скоро: поступившее сырье измельчают в порошок, заливают водой, осуществляют, говоря по-научному, флотацию. Измельченный апатит, поднятый на поверхность в результате сложного процесса флотации, и становится концентратом. Словом, путь длинный.
Это я понял только тогда, когда мы с Василием Петровичем походили по руднику и, словно забыв о сотнях тонн руды и апатитового концентрата, производимых комбинатом за одну лишь смену, я сказал «по каплям». Мысов мог и улыбнуться. Но он только пристально взглянул на меня и грустно покачал головой.
— По каплям, — согласился. — А бывает, что за смену рудник не выдаст ни тонны. Фабрика ждет руду... Конечно, есть еще Центральный. Вы были на Центральном руднике?.. А на фабрике?.. Там цех длиною семьсот метров. А у нас под землей проложено двести километров подъездных путей... И все это только для того, чтобы добыть руду и выбрать из нее апатит. Сколько труда, подумайте! И разве не обидно было мне недавно увидеть наш концентрат, сваленный прямо на рельсы?.. Не обидно разве?..
Все это Василий Петрович высказал мне так, словно я мог уберечь концентрат от сваливания на рельсы, в грязь, — уберечь то, что так дорого достается. Обида — не совсем точное слово, это горечь человека, когда его труд используется так бездарно. А Василий Петрович Мысов работает на руднике уже двадцать пять лет и начинал в послевоенные, не лучшие для рудника годы: добыча была небольшая да и начальство — без соответствующей подготовки. И все же вытянули: план шел, рудник расширялся. Начинал Василий Петрович инженером, работал инженером смены, после — заместителем главного инженера рудника...
— Это наклонный транспортер, — сказал Мысов, указывая на широкую ленту, по которой наверх уходила руда.
Я смотрел на транспортер, на два электромагнита, поочередно зависающие над потоком руды и вылавливающие случайно попавшее железо. Когда один магнит набирал достаточно лома, он нес его на свалку; другой же секундой раньше заступал на стражу.
— Автоматика, — не без довольства сказал Василий Петрович. — Транспортировку мы тоже сами решали. По плану тут было не так, но рассчитали, прикинули — выходит дешевле, да и мороки теперь никакой. В дробильную камеру пойдем? — спросил он. Когда шли, продолжил: — Многое сделано, еще больше предстоит, а кое-что не стронулось с места и по сей день — это самое печальное. Все равно придется же когда-то начинать.
Разговор этот произошел не в первый день нашего знакомства. Я уже представлял себе и Мысова, и сам рудник. В первый спуск мы просто «прогулялись» по штреку, и видно было, что Василию Петровичу неинтересно, а быть может, даже скучно показывать то, что видел он сотни раз, тем более спутнику, мало понимавшему в горняцком труде. И мы больше молчали, каждый думал о своем. У Василия Петровича множество нерешенных вопросов, и, верно, он думал о том, что проводит время впустую.
Что же до меня, то, идя по хорошо освещенному штреку и подсвечивая без надобности лампой, я вспоминал, как два десятка лет назад мечтал спуститься в шахту. Мой брат тогда уже работал под землею, и я надоедал ему своими просьбами. Однажды он не выдержал и согласился. Но на шахте что-то произошло в тот день, какая-то авария или поломка, и о спуске не могло быть и речи. Так и остались в моей жизни сожаление и мечта. Быть может, поэтому я немного волновался, когда надевал спецовку, когда пристраивали мне на пояс батарею и давали в руки яркую лампу. Отзвонили перед спуском — и через столько лет я все же оказался под землею. И сразу же, как только мы спустились и пошли, волнение исчезло. Я осматривал огромное хозяйство, но главное — я мог погладить землю изнутри, я мог, положив ладонь на стену штрека, почувствовать землю какой-то иной. Необъяснимое и удивительное ощущение. И тогда же у меня появилось другое желание, но я ничего не сказал Мысову. Мы походили, кое-что я все же увидел, и поднялись наверх. И расстались.
Через два дня я снова приехал на рудник и пришел к Василию Петровичу. Мне показалось, он ничуть не удивился...
Можно бы расписать, какой же он с виду — Мысов, какие у него глаза, как он одет, какие волосы. Но все это мало о чем говорит, да и внешне Василий Петрович выглядит вполне обычно. Правда, он не располнел к пятидесяти, как многие. Среднего роста, подтянутый, глаза внимательные и добрые. Голова совсем седая. Но опять же дело не в этом.
В кабинете, на столе, я увидел какие-то схемы и журнал «Новый мир». Меня это заинтересовало, я спросил, что он читает. Василий Петрович оглядел книжку, сначала спрятал ее в стол, а затем только ответил, что давал читать и ему вернули, что в этом номере напечатан «Дом» Федора Абрамова. Мне вдвойне стало интересно, потому что я читал небольшие статьи, в которых автора пытались уколоть. И то, мол, не так, и другое не совсем, а там вот слово неточное...
И я спросил Мысова, как ему показался роман.
— Ничего лучшего в последнее время не читал, — сказал Василий Петрович, взглянув на меня, — о деревне писали и другие, но такой боли за нашу землю, за всех нас нет ни у кого. Поверьте мне.