Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 45)
Предполагается, что собеседник способен приглядеться, заглянуть глубже, а не ограничиться поверхностной констатацией: «Добрая... Простая...»
Как это сделал я.
На прощанье она подарила нам по камушку. Это были хибинские минералы. Подозреваю, что ее собственные. Этот подарок тоже был ее личной инициативой, как кофе с печеньем. Все шло от той же полноты души. Мне достался минерал под названием «лопарская кровь». Такой полированный камень. На первый взгляд — двухцветный, буро-зеленый. Но если приглядеться — там множество всяких оттенков — багряных, розовых, перламутровых — множество прожилок, как бы светящихся изнутри. Множество драгоценных зерен.
Если, конечно, приглядеться.
«На плато Расвумчорр не приходит весна...» — вот все, что мне было известно об этом пункте на карте Севера до поездки. Нет, вру! Еще читал какую-то статью в газете. Там было про добычу апатитов.
Утром нас посадили в «газик» и повезли наверх. «Видите, гора?» — спросил шофер. «Угу». — «Вот туда и поедем».
На здании Центрального рудника висел плакат: «Товарищ! Помни, что работать на плато Расвумчорр не только трудно, но и почетно». Очевидно, помнить нужно только второе. Про первое забыть просто невозможно.
Нас провели прямехонько в кабинет директора. Кабинет как кабинет. В углу знамя за победу в социалистическом соревновании. На стене диаграммы выработки, схемы расположения рудного тела и тому подобное. Директор вышел из-за письменного стола и пожал нам руки.
Похож на медведя. Рука короткая, с толстыми пальцами. Лицо круглое, обветренное. Голос глухой, тихий, с хрипотцой.
Директор сел за стол, мы расположились напротив. Получилось нечто вроде пресс-конференции.
Ровным, тихим голосом директор стал рассказывать о руднике. Круглосуточная работа. Смена двенадцать часов. Пробовали перейти на нормальную, восьмичасовую — пока не получается. Рабочие против. Объяснение простое — на рудник далеко ездить. Если каждый день смена, много времени уходит на дорогу.
В пятницу взрывают породу и руду. Потом всю неделю экскаваторы гребут камень. Породу сбрасывают с горы, а руду спускают через рудоспуск вниз. Рудоспуск — это такая дырка в горе глубиной шестьсот метров и диаметром метров шесть. Руда падает в специальные емкости и вывозится на обогатительную фабрику.
Вот вкратце и весь технологический процесс.
Директор говорил тихо, а слышно его было хорошо. Потому что слышишь не тогда, когда кричат, а когда говорят точно и кратко. А директор не произнес ни одного лишнего слова.
Удивителен вес каждого слова, если нет ничего лишнего!
Он сидел чуть сгорбившись, смотрел в основном в стол и лишь изредка исподлобья взглядывал на нас, как бы проверяя, доходит или нет. Воплощение спокойствия и основательности.
Если мы переспрашивали или задавали свои дилетантские вопросы, он повторял сказанное и пояснял, не повышая голоса, не показывая никакого раздражения, и умолкал, как только видел, что объяснение дошло.
— Сколько рабочих на руднике?
В ответ точная цифра.
— Каков средний заработок?
Точная цифра.
Средний возраст, текучесть, количество семейных, условия труда и так далее. И на каждый вопрос совершенно точный ответ без всяких справок в блокноте. Воплощение компетентности. Потом был вопрос о залегании руды. Директор пригласил главного геолога, и переадресовал вопрос к нему. И было видно, что директор прекрасно знает, но данный вопрос в компетенции главного геолога. Так что пусть каждый занимается своим делом.
— Надолго хватит запасов руды?
— До девяносто пятого года.
И это известно! И известно, что будет дальше — где, в каком месте будет новый рудник и надолго ли хватит его.
— Пожалуйста, еще вопросы, товарищи?
И оглядывает нас исподлобья, останавливаясь на каждом взглядом. Неторопливо и внимательно.
Я опустил глаза и увидел под письменным столом носок директорского ботинка. Этот носок стучал по ковру кабинета тихо и часто, отбивая неслышный и быстрый ритм. Это так не вязалось с внешним обликом и речью директора, что я тут же поднял глаза.
— Пожалуйста, еще вопросы?
Вот тебе и воплощение спокойствия! Мы сидели тут со своими праздными вопросами, а там, на плато, экскаваторы вгрызались в руду, самосвалы сбрасывали ее в рудоспуск, работа не прекращалась ни на минуту. И ритм этой работы сидел где-то внутри директора, прорываясь наружу лишь в незаметном постукивании носка ботинка по ковру.
— А как с выполнением плана?
— План напряженный. Выполняем. В этой пятилетке знамя еще от нас не уходило. Думаю, что и в будущей не уйдет.
И он кивнул на знамя в углу. Ни секунды не сомневаюсь, что так оно и будет.
Мы поглазели на рудник сверху. Впечатление такое, будто смотришь с самолета. В теле горы гигантский, идущий уступами разрез. На каждом уступе шевелятся экскаваторы. К ним непрерывно подъезжают самосвалы, получают в кузов два-три ковша руды и ползут к рудоспуску. У рудоспуска небольшая очередь самосвалов. Сверху особенно хорошо видно, как четко, без задержки идет работа. Экскаваторы съедают гору, а самосвалы порциями отправляют ее вниз, на обогатительную фабрику. Днем и ночью, в любую погоду.
— Молох, — задумчиво сказал прозаик, посмотрев на эту картину.
Я не осмелился спросить, что это такое — «молох». Или кто это такой. Наверное, что-то большое.
Потом мы спустились в рудник, петляя на «газике» по черным от шин самосвалов дорогам. Там мы сфотографировались на фоне экскаватора, заглянули в рудоспуск и получили по куску апатита прямо из-под ковша. В подарок.
Я откололся от группы и наткнулся на парня лет двадцати пяти в ватнике. Он возился с какими-то проводами. С минуту я молча стоял рядом, пытаясь понять, чем он занимается.
— Интересуешься? — спросил он.
— Интересуюсь, — сказал я. — Вы кем здесь работаете?
— Взрывник я, — охотно ответил парень и принялся рассказывать про свою работу. Должно быть, он думал, что я хочу к ним устроиться.
Работка, конечно, у него — будь здоров. В прямом смысле слова. Потому что больным здесь делать нечего. Всю неделю взрывники готовятся к пятнице. А в пятницу ахают. Да так, что внизу, в Кировске, стекла летят из окон. Потом специально ходит стекольщик и вставляет.
У экскаваторщиков и шоферов все-таки есть кабины. Они защищают от ветра. А взрывники ничем не защищены. Ветры здесь зимой до восьмидесяти метров в секунду. Плюс мороз. Можно себе представить.
— У нас условия, приближенные к Антарктиде, — гордо сказал парень. — Так мы что придумали. Надеваешь ватник, валенки, шапку, а сверху брезентовую плащ-палатку. А потом тебя из ведра окатывают водой. В таком виде и выходишь на мороз. Через минуту ты уже, как улитка, в ледяном панцире. И ничего, не продувает...
Тут подошли наши. И сопровождающий сказал парню, что это, мол, писатели из Ленинграда, исследуют жизнь.
Парень посмотрел на меня с сожалением. Мне даже стыдно стало. Он со мной как с человеком, а я...
— Ну, как у вас заработки? — спросил прозаик.
— Не жалуемся, — ответил парень.
— А все-таки сколько?
— Хватает, — сказал парень.
— Неужели это тайна?
— А я не считаю. Сколько дадут — все мое.
И ведь, наверное, не врет. Похоже, что и вправду не считает. Потом мы еще какие-то вопросы задавали, но взрывник отвечал так, что непонятно было — шутит он или говорит серьезно.
Вот и попробуй в таких условиях «исследовать жизнь».
Так-то, дорогой товарищ писатель! Повкалывал бы на тридцатиградусном морозе в ледяной плащ-палатке годик-другой, и никаких вопросов и исследований не нужно. На своей шкуре все испытал бы. А то — «рабочая тема», «рабочая тема»!.. Вот она — рабочая тема. Стоит, ухмыляется, смеется над тобой, и слова из нее не выжмешь.
И правильно, между прочим, смеется.
«Гражданская» профессия нашего прозаика сослужила нам службу.
Мы были приглашены в семью местного врача на ужин, потому что еще на выступлении во Дворце культуры врач потолковал с прозаиком и они оказались почти знакомы. Во всяком случае, у них нашлись общие друзья.
В назначенный час мы подошли к дверям квартиры и стали входить. Я не оговорился. Мы именно стали входить, потому что перед каждой новой дверью у нас разыгрывалась длительная церемония вхождения. По возрасту и литературным заслугам первым надлежало входить поэту, за ним — критику или прозаику, а уж потом — мне. Это было логично и справедливо. Но поэт никак не желал признавать такой порядок вещей и норовил войти последним, почему-то пропихивая меня вперед. Я уворачивался, ловя руками кого-нибудь, кто подвернется, чтобы толкнуть его первым, и все мы делали движения руками, похожие на работу машины, которая сгребает снег.
Хорошо, что нас было не десять человек. Вдесятером при такой повышенной интеллигентности мы просто бы никуда не вошли. Вчетвером это все же удавалось, но времени мы тратили много.
Наконец мне удалось схватить прозаика за рукав и направить в прихожую, где хозяева с удивлением наблюдали за нашей возней на лестничной площадке.
Когда прозаик вошел, выяснилось, что там больше никто не поместится, потому что прихожая была маленькая, как спичечный коробок.
Вхождение заняло примерно полчаса и отняло много сил. Хозяева поняли, что мы уже проголодались, и мигом усадили нас за стол без всяких литературных вступлений к еде. Это было чутко с их стороны.