Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 47)
В геофизическом институте ко мне вышел изящный, тоненький молодой человек с усиками и повел к себе. На ходу он в чрезвычайно вежливых выражениях объяснил мне, что он физик-теоретик, а следовательно, я как журналист ни черта в его деле не пойму, и вообще — кому это нужно?
Это говорилось по самому высокому счету вежливости и изысканности. Теоретик двигался легко и бесшумно, как артист балета.
— Да какой я журналист! — наконец воскликнул я. — Я инженер!
— Человеческих душ? — тонко спросил теоретик.
Я проглотил и это.
— Какая специальность? — сжалился мой провожатый.
— Вычислительная техника, — промямлил я.
— Превосходно, — сказал он. — У нас есть интереснейшая работа по автоматизированной обработке данных. Пойдемте!
И он привел меня в лабораторию, где стояли милые моему сердцу вычислительные машины. Здесь я вылез из надоевшей мне шкуры писателя и влез в привычную поношенную шкуру инженера.
Лаборатория занимала небольшой коттедж. Наверное, зимой его засыпает снегом по самую крышу. Заведующий лабораторией, спокойный и неторопливый кандидат наук, показывал мне станцию регистрации космических лучей. В отдельной комнате находились приемники космического излучения, покрытые слоем свинца. Заведующий небрежным жестом протянул мне какой-то кирпич, который он держал тремя пальцами.
— Вот такими кирпичиками выложена вся эта плоскость...
Я машинально взял кирпич, не предполагая ничего плохого, и... еле удержал его в руке. Он был свинцовый и весил килограммов десять. Заведующий улыбнулся.
— Это наша традиционная шутка, — сказал он. — Обычно люди к ней не готовы и роняют кирпичик.
Я представил, как этот кирпичик падает на ногу, и оценил чувство юмора северян.
— Работать здесь хорошо. Никто не мешает, — говорил заведующий. — Иногда ночью не спится, придешь сюда, откроешь лабораторию и сидишь, работаешь в свое удовольствие.
Вдруг затрещали приборы, из электрической пишущей машинки поползла лента с цифрами.
— Конец рабочего дня. Можно проверять часы, — сказал он. — Выдана очередная порция данных. Последняя выдача в восемнадцать пятнадцать.
Сотрудники разложили стол для пинг-понга и принялись играть. Кто-то заваривал чай. Домой никто особенно не торопился. Собственно, лаборатория и была их настоящим домом.
Неподалеку от Кировска и Апатитов находится город Мончегорск. На Мончегорск лучше всего смотреть сверху, с горы Монча. Особенно в ясную солнечную погоду. «Монча» — по-саамски «красивая».
Всю эту информацию можно получить с чужих слов и из книжек, не выезжая в Мончегорск и не забираясь на гору. По-моему, таким способом можно получить любую информацию. И все-таки приятно самому постоять на этой невеликой горе и посмотреть вниз на Мончегорск.
Вот мы и стояли. Смотрели вниз, и никаких мыслей особенных в голове не возникало. Почему же так хорошо было стоять на этой горе, смотреть на городок, окруженный озерами, на его разноцветные домики, на пологие горы и даже на дымы металлургического комбината?
Спокойная удовлетворенность очевидца.
Можно прочитать все книги, расспросить знатоков, посмотреть фильмы и фотографии — и все равно той уверенности в правильности картины, которая возникает при личном знакомстве, не будет.
Мы склонны верить безоговорочно только своим глазам. А фотографии, кинофильмы, книги — это чужие глаза. Хорошо, что они есть, но лучше все же увидеть самому.
Вот и эти записки — тоже чужие глаза для всех, кроме меня. Поэтому не полагайтесь на них безоговорочно.
В Мончегорске, в горкоме комсомола, мы сказали, что хотели бы посмотреть музей цветного камня. Такой совет мы увезли из Кировска.
Секретарь горкома несколько замялся. Он сказал, что хозяина музея сейчас нет, он в отъезде. Но горком сделает все возможное, чтобы показать нам музей.
— Хозяина музея? — удивились мы.
Секретарь кисло улыбнулся. Потом он нехотя рассказал нам, что музей создан и сохраняется на общественных началах. Создатель музея пытался передать его городу, но пока ничего не получилось. Более того, на этой почве возникли какие-то трения, и хозяин музея впал в немилость. В общем, это история запутанная, я ее касаться не буду. Но музей мы все-таки посмотрели.
После того как мы постояли на горе Монча, нас снова привезли к горкому, и оттуда вышел юноша. Он был инструктором горкома. Это была его должность. Призвание же у него — геолог. Это мы поняли еще в машине, когда ехали в музей. Инструктор так рассказывал о музее, о его создателе и коллекции, что мы увидели какую-то личную заинтересованность нашего экскурсовода.
Музей был на окраине города, вблизи бывших никелевых рудников. Теперь рудники выработаны и закрыты. Юноша отпер дверь ключом, и мы вошли в музей.
Не очень большое помещение с витринами. Витрин штук двенадцать. Во всех витринах камни. Разъяснительных надписей почти нет.
Молодой человек зажег лампы освещения первой витрины, взял в руки указку и подтянулся, как артист перед выступлением. Он и вправду волновался. И волновался не из-за нас, не от того, что ему пришлось стать экскурсоводом, а потому, что он снова был здесь, с этими камнями.
Вы бы видели, как он на них смотрел!
— Простите меня, я не геолог, я еще только учусь в Ленинградском горном институте, на заочном. Поэтому рассказ будет, наверное, неполным... — начал он.
А мне вспомнилось из «Золушки»: «Я не волшебник. Я только учусь...»
И обстановка была подходящая, сказочная. Драгоценные камни, самоцветы, собранные на всех горах Союза: на Урале, на Алтае, в Якутии и, конечно, здесь, на Кольском.
Наш экскурсовод знал каждый камушек и мог говорить о каждом очень долго. Причем его рассказ не был сугубо научным. Он по ходу вспоминал красивые легенды, связанные с камнями, он говорил, в каких украшениях используется камень, как его добывают и обрабатывают.
Эти камни для него были живыми. Изумруды, аметисты, хризолиты, александриты, агаты, сердолики, кристаллы горного хрусталя, малахиты, нефриты, бог знает что еще!
— А вот посмотрите, какой замечательный образец, — говорил он, и глаза его нежно смотрели на какой-нибудь блестящий камушек. После чего следовала его история.
— Вы тоже собираете камни? — спросили мы.
— Конечно! У меня в коллекции около четырехсот образцов. Во время отпуска беру рюкзак и иду в горы.
— И обрабатываете?
— Да. Делаю кольца, серьги. Дарю знакомым... Получаются красивые, — застенчиво сказал он.
Глаза у этого парня тоже были красивые. И самое главное — они умели видеть красоту. Я с трудом удерживаюсь здесь от какого-нибудь расхожего сравнения его глаз и души с драгоценными камнями, в которые он так влюблен. Это слишком просто.
Но честное слово, я запомнил этого юношу больше, чем цветные камушки. И не жалею об этом.
Лица, лица, лица...
На больших листах ватмана карандашные портреты женщин, мужчин, детей. Этими листами увешаны все стены. Свой последний вечер в Кировске мы провели в доме художницы. Она руководит детской художественной школой в Кировске‑2.
Кировск-2 — это рабочий поселок горняков в нескольких километрах от самого Кировска. Поселок зажат горами. Преобладает серый цвет камня. И здесь, во Дворце культуры, вечерами собираются дети и рисуют.
Рисунки у них, как все детские рисунки, — праздничные, цветные, яркие. Откуда они берут эти краски?
— Сначала родители не хотели отпускать детей ко мне, — сказала она. — Принято считать, что дети почему-то должны заниматься только музыкой. А потом... — И она улыбнулась.
Стены квартиры расписаны ею. Роспись прямо по обоям, по дверям. Какие-то растения, портреты друзей. Стол и шкаф тоже расписаны. Краски на Севере так же необходимы глазу, как витамины в пище. Иначе можно заболеть. И художница ищет эти краски вместе с учениками.
Она молода. Считает, что еще ничего не сделала. Показывает работы и бранит себя, называет лентяйкой. Может быть, действительно с точки зрения живописца в ее работах есть огрехи. Мне это совершенно безразлично.
Важно то, что человек творит вокруг себя свой мир, ищет красоту и находит ее там, где ее не так просто отыскать. И между прочим, учит этому других.
Она тоже учится у детей.
На стене в ее доме висит картина. Зимний поселок, из труб домов поднимаются дымки. Над поселком нависают горы, которые я узнал. Мы проезжали под ними, когда ехали к художнице. И снег, мягкий синеватый снег, в котором прорезаны глубокие, в человеческий рост, тропинки между домами.
— Да, так здесь весной и бывает, — сказала она. — Очень много снега...
А со стен на нас смотрели северяне. Мне показалось, что я теперь научился узнавать их по выражению глаз.
Я почти ничего не сказал о горах. Между тем сказать о них необходимо, потому что горы тоже занимаются своим делом.
Я не имею в виду руду, которую горы отдают. Скорее, люди все-таки берут эту руду у гор. А вот воздействие гор на душу людей, на их характер, как мне кажется, очень велико.
Горы воспитывают. Причем они делают это постоянно, методично и убедительно. Когда стоишь в окружении гор где-нибудь в долине, начинаешь замечать, что душа успокаивается, мысли приходят в голову простые, и всякая суета сама собою отпадает. Невозможно душевно суетиться рядом с горами.
Основательность, с которой они исполнены, внушает уважение. А когда подумаешь, что кроме величественного вида горы полны внутри всяких богатств, то начинаешь относиться к ним, как к людям. Как к своим знакомым.