Михаил Пришвин – Пульс Хибин. Сборник (страница 24)
Но неимоверно расширился объем добычи руды: заложенный полвека тому назад и поныне еще эксплуатируемый рудник имени Кирова давно уступил первенство более «молодому» собрату — Центральному руднику, получившему свое предпочтительное наименование по праву наибольшей мощности, ведь он поставляет Второй обогатительной фабрике больше половины всей добываемой апатитовой руды.
К Центральному, расположенному на высоте 1200 метров над уровнем моря, оборудованному по последнему слову мировой техники, рабочих привозят в могучих, комфортабельных и обогреваемых автобусах. По предварительно расчищенной снегоуборочными машинами дороге, свирепо урча на виражах, автобусы берут подъем в гору, а по бокам дороги, поодаль, снежно-ледяными, вскинувшимися на дыбы мохнатыми чудищами вздымаются опоры высоковольтной линии. Красота — завораживающая. Но работать тут способны лишь сильные, отважные и весьма умелые люди. Заработки соответствующие — до 750 рублей в месяц. Примечательно — характер производства требует слаженности коллектива, высочайшей ответственности, поэтому годовой отсев рабочих за нарушение производственной дисциплины не превышает пяти-шести случаев.
Когда ныне переступаю я порог светлой, просторной столовой рудника, сказал бы даже — щегольской по убранству, чистоте и обслуживанию, как не вспомнить мне уже из седой древности выплывающее «международное» соревнование на склоне Кукисвумчорра, на юру, на свежаке, с инструментарием, унаследованным еще из дальней дали, тех — не на перинах спавших, не густо евших, кое-как приодетых... А ведь даже тогда — наша взяла!
Может, сейчас кто из их внуков и нынче робит на руднике, сидя за баранкой неведомой и не снившейся его деду-чемпиону штуковины, одним махом подхватывающей дедову «богатырскую» месячную норму.
И все же снимем шапку, склонив голову у могилы Неизвестного труженика, некогда заброшенного в дотоле неведомую ему окаянную снежную круговерть. Первого труженика, сплюнувшего с досады, а затем, почесав затылок, поплевав в ладони, принявшегося тут работу робить.
Кировск и Апатиты — детища разных исторических периодов развития комбината «Апатит». По рельефу местности железнодорожную ветку к руднику-первенцу можно было проложить лишь берегом, огибая озеро Вудъявр. Естественно, что и Первую обогатительную фабрику — АНОФ‑1 строили у железнодорожной трассы, вынуждая будущий город оказаться навсегда отторгнутым от своего «моря», никогда не иметь нарядной набережной, парадного «морского» фасада.
Городу пришлось холмами взбираться ближе к горам, а улицам подчиняться прихотям ландшафта. Ленинградцам-первопроходцам, привыкшим к прямым как стрела петровским «прешпектам» родного города, пришлось смириться, и уже первая строившаяся улица, Хибиногорская, пошла легкой дугой, свысока, опасливо кося глазом на бурную речонку Белую, резво падающую из величаво-спокойного, будто застывшего озера. А для безопасности пешего общения горожан с озером, а также с АНОФ-1, ленинградские метростроевцы проложили подземные переходы.
Но и от «злых духов» гор хибинскому жилью также следовало располагаться на почтительном расстоянии, ведь жизнями людей пришлось расплатиться, столкнувшись с коварством снежных лавин. Хибины знакомы с циклопическими снежными лавинами, достигавшими массы в сто тысяч кубометров. Заполярные вспышки свирепости — под стать ярости взбесившихся вулканов. И потому Кировск причудливо изворачивается поодаль от озера и на вежливом расстоянии от гор.
Этот город-работяга не призван привлекать туристов пышностью, но туристов у него множество, и они выстраиваются в многонациональные очереди. В чем секрет? В горах, девять месяцев в году покрытых снегом. Вот и превратился наш город в один из прославленных центров горно-лыжного спорта. А исполком горсовета, загадывая далеко вперед, яростно хлопочет об укреплении технической базы своего уникального спортивного комплекса: глубинные клады окрестных гор в конце концов исчерпаемы, а снегов — на ближайшие тысячелетия — хватит, вот и поспевай устанавливать новые горно-лыжные подъемники, строй гостиницы, обзаводись инвентарем. По горло хлопот, но дело оздоровительное не тольо физически, но и нравственно, и не только для молодежи. Да и весьма рен-та-бель-но‑е дело!
По сравнению с Кировском Апатиты привольно раскинулись на равнине широкими проспектами, застроенными новехонькими просторными домами, в родословной которых плебейские шалманы не значатся. Правда, и ему не удалось выйти к воде, к красавице Имандре, да и к вокзалу он, как мы говорили, обращен, деликатно говоря, — спиной, становищем разномастных жилищ эпохи «временного прозябания».
Отпочковавшись от Кировска, город Апатиты со временем приобрел и особую роль командного пункта экономически весьма расширившегося региона, на географической карте которого вокруг новых производств стали возникать «новорожденные» населенные пункты. К примеру, поселок Полярные Зори, нарядно раскинувшийся невдалеке от атомной электростанции, географически тяготеет к городу Апатиты, а не к горняцкому Кировску. Вот и получилась парадоксальная ситуация, при которой Управление объединения «Апатит» пребывает в Кировске, а Кировский горком партии — в Апатитах, там же «мозговой пульт» региона — институты Кольского филиала Академии наук. В Апатитах находится и редакция газеты «Кировский рабочий». И это, безусловно, правильно, что районные наименования сохраняют генетическую связь с флагманом региона — Кировском.
Кировск отнюдь не отошел на роль всего лишь реликвии края, хотя этот бывший Хибиногорск — первенец края — навсегда сохранит некий героический ореол своего происхождения. Живой, все еще обстраивающийся горняцкий град, расположившийся в волшебной по красоте заполярной зоне, в весьма недалекой исторической перспективе того и гляди станет и жемчужиной туризма. И Кировский горисполком, обеспечивая нужды сограждан, заодно мудро предугадывает заботы наших дальних потомков, отдавая много сил «индустриализации» спортивной сферы опекаемого города. Не только по долгу службы, но и по велению беспокойных сердец.
Вспоминается, как в давней молодости нам частенько попадались штампованные зачины очерков о возникавших тогда новостройках: «В этих местах недавно свистели суслики, а ныне...»
Для сопоставления хотя бы «комиссарского» контингента Хибин первой пятилетки с партийно-хозяйственным и инженерно-научным корпусом пятилетки нынешней уже никак нельзя ограничиваться сравнением лишь пластов материально-технической культуры. Ныне возникла новая, сложная шкала показателей: каков стал Человек? В какой степени совместил он культуру, как известный уровень достигнутой обществом цивилизации, с наиважнейшей доминантой показателей — полнотой человечности, нравственной отзывчивости? Ведь именно энергия человечности в Человеке и призвана быть мерой нашего бытия, бытия социалистического.
Общеизвестный факт: когда двадцатидевятилетний Василий Кондриков был выдвинут начальником затеваемой в Хибинах стройки, а он, бедняга, ничего не смыслил ни в геологии, ни в технике добычи руды, ему пришлось, по совету Сергея Мироновича Кирова, срочно перебазировать свою жену, Инну Лазаревну, с балета — да в горный техникум. Дабы всегда иметь под рукой «грамотея».
Смешно? Нет, трогательно!
Рабоче-крестьянской власти лишь предстояло подготовить
Ведь первую пятилетку мы закладывали, всемерно привлекая наиболее лояльных из, как их называли тогда, «буржуазных спецов». Самоотверженно и, конечно, весьма умело работали эти «спецы» и на нашей стройке, но должен с болью сознаться, что, отдавая дань тогдашней гипертрофированной «бдительности», то бишь подозрительности, я также держался принятой нормы корректности, поэтому и не в состоянии хоть кому-нибудь из них, кроме академика Ферсмана и, тогда лишь будущего, академика Эйхфельда, дать индивидуализированную характеристику.
Помню, что охотников взять на себя риск прокладки железнодорожной ветки от тогдашнего разъезда Белый, нынешние Апатиты, к Хибиногорску и далее к рудничному поселку что-то не находилось. А решился на это и блестяще справился с труднейшей операцией «спец», к которому полагалось относиться с особой настороженностью.
Увы, и это являлось издержками пролетарской революции, утверждавшей себя в отчаянной схватке с классовыми врагами. Поэтому и мы все еще продолжали пребывать «на страже».
Счастье, что широкая и яростно действенная натура Кондрикова импонировала и «спецам». С профессиональным любопытством литератора наблюдал я за оттенками его обращения с контингентом высоких специалистов. За его грубоватой настырностью явственно просвечивали доброжелательность и некое затаенное восхищение их «ученостью». Он не завидовал, а гордился ими.
Однажды неожиданно спросил меня:
— А ты слышал, как Ферсман шпарит стихотворения? На-и-зусть! Ну и дает: без продыха, без единой спотычки. Во-от голова, так голова... — И тут же, с запалом: — А ты сдюжишь с ним на тыщу строк потягаться?
Ответил, что на память не могу жаловаться, а стихи, хоть и очень люблю, но запоминаю худо.