Михаил Попов – История Ходжи Насреддина (страница 3)

– Кого они ищут? – испуганно спросила Гульджан.

Ее гость беззаботно улыбнулся:

– Меня.

– Как тебя зовут?

– Все равно как, как бы меня ни звали, с тебя сдерут заживо кожу и повесят голое тело на перекладине под воротами.

Девушка испуганно оглянулась.

– Но я же ничего не сделала!

Незнакомец улыбнулся и сказал:

– Ты мне понравилась.

– Но я тебя не знаю.

– Ты не бойся, я сейчас исчезну.

За парчовыми стенами киоска нарастал шум приближающегося повального обыска. Слуги взялись за дело.

Незнакомец встал.

Гульджан тоже встала.

– Но все-таки скажи, как тебя зовут?

Он усмехнулся, посмотрел в сторону приближающегося шума и сказал: «Ходжа Насреддин», – и тут же вышел из киоска Гульджан. Буквально через несколько секунд туда ввалились люди в подпоясанных черных халатах и белых клобуках.

– Где он!?

Гульджан он неожиданности и страха села на подушки. Собаки, которых стражники держали на сворах, разразились лаем, почувствовали запах исчезнувшего.

Девушка не могла сказать ни слова, это ее и спасло. Стражники бросились дальше.

Во время этих, довольно частых, операций нарушалось высочайшее распоряжение, запрещавшее простым, неподготовленным людям видеть лица жен халифа, но Гарун аль Рашид мирился с этим, и порой ему везло. Счастливые любовники попадались в сети облавы, и парами, именно что без кожи, вывешивались на перекладине, устроенной под воротами как раз для таких случаев. Жен у халифа было более пятисот, наложниц вдвое больше, так что отбоя не было от стремящихся на перекладину под центральными воротами.

Великий повелитель Востока халиф Гарун аль Рашид был высокий, статный, чернобородый, черноглазый и черноволосый мужчина. Молитва и вольтижировка были позади, теперь он покидал небольшой бассейн с розовым мозаичным рисунком на дне, по широким невысоким ступеням. У коврового кресла с низкой спинкой стояли четыре прислужника. Два с опахалами, два с распахнутыми халатами. За их спинами в почтительном полупоклоне – государственные чиновники в синих чалмах с большими серебряными звездами.

Мускулистое смуглое тело халифа было обхвачено нежной тканью халата. На сегодня правитель выбрал темный, коричнево-золотой шелковый халат, что тут же было помечено в раскрытой рукописи дворцовым историком и письмоводителем Бурхан Хамадом. На ноги халиф изволил надеть расшитые бисером и золотой нитью туфли. Что тоже не прошло незамеченным.

Гарун аль Рашид опустился в кресло. Чаще он принимал доклады, расхаживая вокруг бассейна.

Служители исчезли. Их мгновенно заменили другие служители с подносами, на которых высились серебряные кофейники, вазы с фруктами и большая чаша с верблюжьим молоком. Правитель свято верил в то, что именно верблюжьему молоку обязан своим здоровьем и физической силой.

Первым, как и положено, из шеренги сановников выступил великий визирь Хуссейн ибн Хуссейн: поклонившись, он поинтересовался, угодно ли правителю полумира, чтобы его верноподданные слуги приступили к утреннему докладу.

Гаруну аль Рашиду было угодно.

Хуссейн ибн Хуссейн уступил место Салах Хану, на котором лица не было – слишком скандальное происшествие имело место в подведомственном его заботам гареме. Никогда не был уверен Салах Хан, что очередной доклад закончится для него удовлетворительно, ибо непредсказуемый нрав владыки иногда давал неожиданные резкие вспышки, и тогда докладчика уводили в недра дворца дюжие стражники.

Халиф посмотрел в отсутствующее лицо визиря и вдруг велел ему вернуться на место. Он выслушает его в конце общего доклада.

Следующим выступил широкоплечий, облаченный в черное, буйно усатый горец Муххамади Мади, начальник тайной стражи халифа. Потому что по государственному значению вслед за безопасностью гарема следовала безопасность собственной жизни владыки. Он руководил отрядом в три сотни таких же как он горцев, которые даже не знали арабского языка, но готовы были умереть за халифа по единому его слову. Интересно, по какому именно, каждый раз думал во время таких докладов Хуссейн ибн Хуссейн, со свойственным ему насмешливым складом ума, который он конечно же скрывал от других визирей.

Мади успокоил владыку. Горцы стоят на своих постах, никаких посторонних во дворце не было и не могло быть. Он отвечал за обстановку во дворце своей головой и шесть раз за ночь обходил все точки, где представимо было проникновение чужих на дворцовую территорию.

– В Багдаде все спокойно, о величайший.

Мади отвечал за безопасность дворца. За безопасность города спрашивать надо было с Ширли Аббаса, худого, одноглазого перса, который, правда, видел этим одним глазом лучше, чем большинство видит двумя.

– Что скажешь, хитрый Лис?

Аббас коснулся кистью руки мраморного пола, чуть выпрямился.

– Багдад – город большой. Столица мира. Его двенадцать ворот распахнуты весь световой день, кто только ни приходит в Багдад. Одних только караванов более четырех дюжин.

– Поэтому ты махнул рукой и не ищешь злоумышленников в толпе, да?

– Прошу меня простить, величайший.

– Прощаю.

– Сто двадцать водоносов, сто торговцев на малом, на среднем и на великом базаре круглосуточно присматриваются к толпе и заводят разговоры с иноземцами, чтобы определить, нет ли у них некоего умысла. И по два десятка стражников у каждых ворот. Это не считая особых шпионов, шныряющих по городу. Вроде бы никаких следов враждебного присутствия разнюхать не удалось.

Гарун аль Рашид сделал жест, означавший – хватит.

Далее шли доклады армейских начальников и казначея. Слухи о бунте в Медине не подтверждаются. Армянский правитель прислал наконец-то оговоренную дань. Среди присланного восемь очаровательных девушек. С этого места халиф прервал нормальное течение докладов, заставив мераба, распорядителя водных ресурсов страны – и кади – верховного судью, потесниться. При слове «девушки» мысль его плавно вернулась к гарему.

На первый план снова выступил Салах Хан. Он сообщил следующее: под утро пришло известие от одного из шпионов, расположившихся на галереях второго яруса. Он якобы видел какую-то тень в сумраке ночи, проследовавшую со стороны северной внешней стены гарема.

– Почему же твой шпион тогда, ночью, не поднял тревогу?

Салах Хан замялся, ему предстояло сообщить величайшему версию, весьма напоминающую сказку. Он знал, как Гарун аль Рашид не любит такие байки, считая их продукцией незрелых умов. Но утаить эту историю было еще опаснее, можно оказаться в конце концов на той самой перекладине под воротами. Нервно перебирая большие жемчужные четки, визирь гарема быстро заговорил. Он понимает всю фантастичность этой истории, но не может скрыть от его величества имевший место факт.

– Говори же!

– Подозрительная тень скользнула мимо моего шпиона и нанесла ему сильнейший удар в висок, отчего шпион провалялся до самого утра без памяти.

Очнувшись, он долго мучился, сообщить начальнику караула об этом событии или скрыть его, ввиду полной его невероятности.

– Сколько он пребывал в сомнении?

– Время, которое требуется малым песочным часам, чтобы опустошить верхнюю чашку.

Гарун аль Рашид задумался. Салах Хан понимал, что сейчас решается чья-то судьба, то ли его, то ли всего лишь шпиона. Придворные со смеющимися глазами наблюдали за терзаниями гаремного визиря. Салах Хана ненавидели все. Впрочем, как и друг друга.

– Выпороть и выгнать вон с позором! – вынес свой вердикт халиф.

– Я немедленно отдам необходимые распоряжения.

Халиф хмыкнул.

– Да уж потрудись. И выбери лучшие плети. Ведь сечь будут тебя.

Глава 4

Ходжа Насреддин отвязал своего ишака от высокого кривого карагача, высившегося над небольшим мутным арыком в тени махины халифского дворца и, бросив маленькую серебряную монету мальчишкам, которые играли поблизости и послеживали за ишаком, направился вниз по пологому склону. Дорога вела в скопление разнообразных глинобитных домиков, выстроившихся вдоль причудливо изгибающихся улиц, по которым разбегались многочисленные ручьи. Погода была превосходная, Аллах благоволил к своим верным и дарил им яркое голубое утро, свежесть звенела в воздухе. В разных частях великого города поднимались прозрачные дымы, это чайханщики приступили к своей работе. По улицам уже торопились шеренги водоносов со своими кожаными бурдюками, чтобы наполнить их и успеть в южную, безводную часть Багдада к тому моменту, когда откроются городские ворота, и верблюды со всех сторон великого халифата вступят на территорию рыночных площадей. Дабы они не подняли пыль до неба и требовалась работа водоносов, мастеров увлажнения улиц.

Жара постепенно наваливалась на город, проблеяли муэдзины на отдаленных минаретах. Старики разворачивали свои молитвенные коврики, садились на пятки и кивали головами в сторону Мекки.

Ходжа Насреддин миновал ковровую купеческую улицу, повернул на скобяную, проехал ее на спине своего Симурга до конца и ступил на территорию громадного сенного рынка, за которым начинался не менее громадный овощной рынок.

Всюду толкался народ.

На конце каждой улицы стояла меняльная лавка, в проеме которой сидел большой, толстый бородатый человек – хозяин. Поскольку они очень уж походили друг на друга, Насреддин в шутку поинтересовался у одного из них, а не братья ли все торговцы деньгами здесь, на южном рынке великого Багдада.