Михаил Попов – История Ходжи Насреддина (страница 2)

Глава 2

Мальчик рос в большой семье, что проживала в селении на берегу неширокой каменистой реки на отрогах Антиливана. У семьи мальчика было большое поле, где выращивались овощи, которые продавались потом на рынке в городе неподалеку. Росло три фисташковых дерева и шесть смокв. Мимо проходила дорога, уводившая к Дамаску, а может, и не к Дамаску, а к побережью. Она проходила тут всегда. Иногда на ней поднимали пыль большие караваны, иногда одинокие всадники, скакавшие с поручениями, и которым не было дела до маленького селения, затерянного в предгорьях.

Однажды по этой дороге явилась беда. Полсотни вооруженных всадников, говоривших на незнакомом языке, прискакали с севера. Они, непонятно зачем, убили всю семью мальчика и вытоптали огород, благоденствовавший после полива, и разграбили дом. Добыча их была скудна, а злость велика. Они ходили по двору, пинали сапогами кур и непонятно зачем стучали нагайками по деревьям. Чудом не нашли мальчика, спрятавшегося за выступом стены, огибавшей огород.

Они ускакали, ругаясь на непонятном языке.

Мальчик дождался, когда осядет пыль, и вышел на дорогу.

Село обезлюдело, мальчику не к кому было пойти, и он отправился куда-то по дороге. Возможно, к Дамаску, а возможно, и к побережью. Шел довольно долго, и никто не попадался ему навстречу. Наконец, впереди он увидел верблюда с погонщиком на спине.

Караван! Или новые разбойники. Караванов можно было не бояться. Они не причиняли вреда, просто не обращали на таких, как мальчик, никакого внимания. Он остался стоять у обочины, глядя на проплывающие шерстистые башни, увешанные тюками.

Караван был длинный.

Мальчик стоял и стоял.

И неожиданно один из последних верблюдов остановился. С него спрыгнул довольно молодой погонщик с длинным кнутом.

Мальчик отступил на несколько шагов, он боялся кнута. Но человек каравана не стал замахиваться кнутом, а что-то сказал. Язык его был незнаком мальчику, но отличался от языка разбойников. А голос был ласков. Мужчина несколько раз повторил одну и ту же фразу, и мальчик понял, что у него спрашивают его имя, и сказал:

– Саид, – и приложил ладонь к груди.

– Нуруддин, – сказал погонщик.

Потом, спустя много лет, когда мальчик уже подрос и выучил язык караванщиков, он спросил у Нуруддина, почему он взял его тогда с собой, стоящего на дороге.

– Караван был длинный, и пока он проходило мимо тебя, ты ни у кого ничего не попросил.

Саид задержался в караване до конца поездки и постепенно освоился. Поил верблюдов, раскладывал волосяные веревки на стоянках вокруг мест, где ночевали караванщики, иногда отправлялся на разведку, когда ему уже было чуть побольше лет – ребенок вызывает меньше подозрений, а курс каравана часто прокладывался по землям, где передвигаться было опасно.

В двенадцать он уже управлял старшим верблюдом и, таким образом, вел весь караванный поезд за собой. Много ему пришлось пережить разбойничьих нападений и переговоров с таможнями многих ханств, которые для каравана заканчивались порою более серьезными потерями, чем встречи с разбойниками.

С высоты послушного, умелого и, кажется, даже разумного отчасти зверя, он увидел всю великую Азию, и ничего не забыл. Караваны отправлял в разные части великого исторического пространства один из крупнейших дамасских торговых домов, принадлежавших Хурдеку ибн Саляму. Он был человеком преклонного возраста и сам никогда не стремился в рискованные торговые путешествия. Он сидел у себя в роскошном доме из розового туфа, в саду, своими размерами и богатством уступавшем только саду при дворце наместника благословенной Сирии. Десятки караванов извивались по дорогам в направлении кавказских гор, персидских нагорий, раскаленных пустыней Аравии. Многочисленные корабли отплывали, груженные восточным товаром, в сторону Константинополя и даже западных варварских королевств.

Каждый третий караван терпел неудачу и, бывало, погибал в пути, несмотря на хорошую, подобранную умелыми и верными людьми охрану, или если не погибал, то являлся в Дамаск с товаром, перепродажа которого не могла принести приличной прибыли. Но зато остальные привозили индийские специи, иранские ткани, ахалтекинских лошадей, слоновую кость, китайские лекарства и другие ценности, которые вместе с дамасской сталью, что выковывалась в кузницах Хурдека ибн Саляма, отправлялись дальше по свету или с огромной прибылью распродавались тут же в Сирии.

Саид загорел как негритенок во время вояжей в места, называвшиеся в древности Эламом, где жизнь протекала отнюдь не на поверхности земли, а в бесчисленных вырытых в глинистой почве противосолнечных убежищах, где никто специально не жарил яичницы, потому что разбитый на камень желток сам собой схватывался за пару секунд. Саид замерзал на горных перевалах Ирана, где внезапный снегопад с горбами покрывал легших на ночь верблюдов, и поутру их приходилось откапывать из-под снега. Свои испытания готовила для караванщиков Аравия, недельные коричневые бури скрывали от людей солнце и заставляли натягивать на лицо бараньи шапки, иначе был риск задохнуться. Самые таинственные приключения выпадали на долю Саида и Нуруддина в жарких как хаммам плавнях евфратской дельты. Камыши в два человечьих роста, крокодилы, длинные, как лодки аборигенов, и гигантские змеи, которые воровали гребцов с лодок. Большую опасность представляли собой реки, местные жители специально скрывали, где располагаются переправы, и при экстренном форсировании водной преграды товар намокал и шел уже по бросовой цене. Бывали и удивительные дни, когда караван двигался через цветущие персиковые сады, или по луговине вдоль прохладного озера. Но чаще всего на долю караванщиков выходили голые выжженные или заснеженные пространства, обрывы, спуски, подъемы и вечная неизвестность.

Саид изучил арабский язык, персидский язык, пуштунский язык, армянский язык, язык неверных, проживавших в Царьграде, понимал примерно пятнадцать разных наречий. Нельзя сказать, что любой караванщик обладал такими же языковыми способностями, Саид по этой части опережал всех, даже своего усыновителя Нуруддина. Из-за этого его ценность росла, и рос авторитет.

Как-то у костра, во время одной из ночевок в пропахшем дымом и горелым бараньим жиром караван-сарае, он услышал ту самую речь, которой не мог забыть все эти годы.

– Кто это? – спросил он шепотом у Нуруддина.

– Сельджуки, – тихо ответил тот и приложил палец к губам.

Караван в это время находился немного восточнее Тебриза, он шел по местам, частенько подвергавшимся набегам этого воинственного племени, оно держало в страхе всю Переднюю Азию, вплоть Каппадокии. Теперь Саид знал, кому он должен быть обязан таким резким поворотом в своей судьбе.

Глава 3

Багдадский гарем не засыпает никогда. Апрельским чудесным утром в своем киоске – или, если угодно, отдельном павильоне – распахнула глаза красавица Гульджан. Она посмотрела на человека, лежавшего рядом с ней в постели, и сердце сжалось от испуга и удивления. Это был сорокалетний мужчина с короткой бородкой и смеющимися глазами. Главное – он не спал. И лежал поверх роскошного, шитого ширазским бисером покрывала, облаченный в свою потасканную странную одежду и стоптанные чувяки.

Гарем оживал после разнообразно проведенной ночи. Клекотали и прокашливались попугаи в клетках, с которых сдергивали цветастые шали, кряхтели широкозадые ночные евнухи, собирая свои молитвенные коврики. Львиноподобно рычали стражники, прикрывая рот ладонями, они стояли в дальней линии охранения на внешней резной стене, но им трудно было скрывать свое сонное богатырство. Тихо щебетали прислужницы ослепительных жен халифа, ставили закопченные кофейники на только что разведенные старухами огонь в многочисленных очагах, и споласкивали яшмовые гаремные чашки, предназначенные для драгоценных губ, имевших честь прикасаться в груди самого Гаруна аль Рашида.

Сами жены еще почивали, досматривая любимые сны о том, как они выносят к центральному фонтану гарема новорожденного мальчика, плод любви великого халифа.

Спал сам халиф, в отдаленном, тайном покое, нарушая обычный порядок дня, начинавшегося молитвой, продолжавшийся вольтижеровкой, с последующим омовением в голубом бассейне.

У халифа были свои основания к тому, чтобы продлить свой ночной отдых. Сегодня был замечательный день, когда правитель исламского мира позволял себе выход в ночной мир Багдада, дабы из первых уст услышать от жителей великого города мнение о своей собственной персоне.

Это были страшные дни для служителей его явной и тайной охраны, потому что никто из здравомыслящих людей не верил в то, что халиф может остаться цел в толпе обожающих его горожан.

По правде сказать, из слуг мало кто верил в то, что жители Багдада любят своего халифа и приготовят к встрече доброе слово, а не острый нож.

– Кто ты? – удивленно спросила Гульджан. – Как ты попал сюда?!

– Я зашел навестить моего друга халифа и познакомиться с его прекрасной новой женой.

– Я сейчас закричу!

– Не надо, – шепотом сказал мужчина.

Гульджан растеряно захлопала ресницами, но не успела ничего сказать. Неглубоко внизу в главном гаремном проходе послышался шум опахал, и это движущееся кипение продлилось вглубь роскошного городского острова, каким являлся гарем. Это означало, что явился, как всегда неожиданно, Салах-хан, визирь гарема, один из важнейших чиновников дворца и всего халифата. Стало быть, гаремные шпионы донесли ему, что мир главного хранилища высоких услад халифа где-то нарушен, и на его территорию проник враг.