Михаил Поляков – Возвращение в Терпилов (страница 9)

– У окна Борис Францев, корреспондент.

Элегантный молодой человек, не вставая, нагнул голову в коротком кивке.

– А вот в этом углу, – торжественно заключил редактор, – прячется Валентин Милинкевич, наша знаменитость.

– Сейчас я, Федя, – капризно выкрикнул тот, поднимая над головой красный указательный палец. – Цвай секунден!

Окончив, он с упругостью мячика спрыгнул со стула, помахал руками, словно стряхивая с них муку, и поспешно сунул мне влажную, мягкую ладонь.

– Валентин, – приветливо произнёс он, буравя меня любопытным взглядом. – Приятно познакомиться!

– И мне, –в свою очередь оглядел его я. Он был лет сорока пяти, совсем лысый, с дряблым брюшком и в роговых очках, из-под толстых стёкол которых игриво светились мягкие серые глаза.

– Ну, оставляю вас на поруки Валентина Николаевича, а сам удаляюсь, – кивнул мне Стопоров. – Валя, ты с Гороховым не тяни ради Бога, – обернувшись в дверях, плаксиво добавил он. – К пятничному успеть бы!

Когда редактор вышел, я, ожидая дальнейших распоряжений, опустился на стоящий у входа выцветший зелёный диван с невероятно высокой спинкой и продавленным до пружин сиденьем. Это уродливое создание советской лёгкой промышленности заволновалось и жалостливо застонало подо мной, прося пощады. В его недрах ещё не успел утихнуть последний скрип, когда Милинкевич подкатил своё кресло на колёсиках, устроился напротив меня и навалился локтями на колени.

– Фёдор Иванович сказал, что вы из Москвы, – благодушно улыбнулся он, сопроводив слова бодрым утвердительным кивком.

– Да, из Москвы.

– А там вы в газетах или на ТВ работали?

– В основном в газетах.

–Тоже в местных, или в федеральных? – последнее слово он выговорил с подобострастным придыханием.

– В федеральных, к сожалению, не довелось…

– А сюда зачем приехали? – бесцеремонно бросил со своего места Францев, уже минуту с блестящей в глазах ироничной искрой приглядывавшийся ко мне. – В нашу‑то дыру?

– По семейным обстоятельствам, ухаживаю за пожилым родственником, – аккуратно повторил я нашу с Колей историю.

– И как выздоровеет, вы обратно?

– Нет, думаю тут надолго обосноваться. Возможно, и насовсем перееду.

– Это из Москвы-то? – скептически усмехнулся Францев.

– Да, вот тебе, Борь, не понять, как это из самой Москвы можно куда‑то уехать, – ехидно дёрнулся в своём углу растрёпанный блондин.

– Да почему не понять, всякое бывает, – не оглянувшись, равнодушно произнёс Францев. – А жена, дети у вас есть?

– Ну всё, Боря, хватит мучить человека, – прервал Милинкевич, вставая. Я поднялся вслед за ним. – Это у нас спорщики ребята, – заговорщически шепнул он мне, и, подхватив под руку, потащил к незанятому столу у окна. – Вот тут ваше место. На компьютере от прежнего сотрудника всё осталось – электронная почта, текстовый редактор. Доступ в интернет, если нужен, попросите у меня, я открою. Система у нас такая: сделав заметку, отправляете мне, я вычитываю и, если всё хорошо, распечатываю и отношу в корректорскую – тут тётушка за стеной сидит. Потом она отдаёт её главному и после возвращает вам на правку или сокращение. У вас, наверное, не так в Москве было?

– Нет, у нас сразу на полосе была вся правка, в сетевой программе.

– Ну мы тоже постепенно на электронное производство переходим. Но что делать, редактор человек пожилой, привычный к бумаге… – смущённо пожал плечами Милинкевич. – Пока вот так приходится. Вы вообще, как? С сегодняшнего дня работаете, или пока отдыхаете с дороги?

– Лучше бы начать поскорее.

– Вот! Ценю настрой! – похвалил Милинкевич. – Ну что же, дабы вам поскорее втянуться, давайте я вас прямо сейчас чем-нибудь озадачу .

Он подхватил со стола блокнот в истёртой кожаной обложке, между страниц которого лежало множество разноцветных закладок, и, слюнявя палец, принялся энергично листать.

– Ага, нашёл! К следующему номеру, в пятницу, нам нужен репортажик из городской больницы о новом рентгеновском аппарате. А в нынешний неплохо бы состряпать заметку о швейной фабрике – небольшую, строчек на тридцать. Вот такие вот у нас новости, – добродушно развёл он руками.

Глава шестая. Работа. Спор. Галиматья

Устроившись за столом, я включил компьютер, и пока этот дряхлый агрегат родом из нулевых загружался, визжа вентиляторами, осмотрелся кругом. Милинкевич, ссутулившись над клавиатурой, энергично клацал по кнопкам, время от времени сверяясь с лежавшим перед ним исчёрканным листом. Худой блондин, подсев к своему элегантно одетому оппоненту, что-то доказывал горячим полушёпотом. Тот не отвечал, взглядом указывая на меня – дескать, веди себя прилично на людях. Впрочем, по его ироничной улыбке и смеющимся глазам понятно было, что он лишь пользуется присутствием постороннего как поводом, чтобы позлить собеседника. Блондин, кажется, чувствовал это, и оттого сердился ещё больше.

Оглядывая новых коллег, я поверял ожидания от встречи с ними с реальностью. До поездки я каким-то краешком сознания предполагал, что преступника угадаю сразу – по внешности, по какой-то черте в манерах. Но этой наивной надежде не суждено было сбыться. Ни у одного из моих новоиспеченных коллег, разумеется, не обнаружилось признаков киношного злодея: брутальной физиономии, сурового взора исподлобья или каркающей речи. Но кто-то из них всё же владел ключом к тайне двух недавних жестоких убийств… Уверен ли преступник в собственной безопасности или держится настороже? – гадал я. -И если последнее, то как отнёсся к появлению незнакомца? Проглотил ли мою легенду, или уже заподозрил неладное?

Эти размышления прервало странное происшествие. Дверь в кабинет с тонким скрипом приоткрылась и в щель осторожно протиснулась взъерошенная голова. Я с удивлением узнал уборщика, виденного накануне в холле редакции. Он медленным взглядом обвёл помещение и наконец остановился на мне. Мы встретились глазами. Уборщик, однако, ничуть не смутился, и продолжил откровенно и бесцеремонно изучать меня. Внезапно его лицо приобрело плаксивое выражение, рука, лежавшая на косяке, задрожала, и он шагнул вперёд, порываясь войти. Я напрягся, не зная, чего ожидать дальше. В этот момент с места вскочил Францев. Быстро подойдя, он, не сказав ни слова, грубо вытолкал непрошеного визитёра, резко захлопнул за ним дверь и также, в молчании, вернулся к себе. Как ни странно, никто из журналистов не обратил на случившееся ни малейшего внимания…

Заметку о швейной фабрике я написал за полчаса. Информационный повод оказался не Бог весть какой – городская администрация заказала ей пошив униформы для сотрудников коммунальных служб. Осчастливленный директор не меньше десяти минут распинался в трубку о том, как чуть ни до слёз обрадовался коллектив работе, как для выполнения заказа пришлось расчехлить несколько старых станков, ржавевших в консервации и даже нанять двух временных сотрудников. Слушая его, я вспоминал эту фабрику – огромное двухсотметровое здание из красного кирпича. В советское время там работала половина города, и у предприятия имелись свои автопарки, базы отдыха, училища. Теперь же оно чуть ни с салютом отмечает ничтожный заказ на костюмы для дворников‑таджиков. В этой радости по самой её неестественной чрезмерности угадывалось что‑то нездоровое, истеричное …

Окончив текст, я отправил его Милинкевичу. Тот из редакторского самолюбия поправил два-три слова и передал в корректорскую. Вскоре я получил полосу на вычитку. Мой материал был набран в рубрике под названием «Возрождение», занимавшей целый разворот. Помимо прочего там обнаружился подробный рассказ о реставрации памятника Кутузову перед зданием администрации, сводка городских дорожных работ и занудное повествование о ремонте каких-то труб. Особенно умилила меня восторженная статья о бизнесмене, облагородившем территорию возле одного из пригородных водоёмов.

«На протяжении десяти последних лет Столяровский пруд, когда‑то являвшийся любимым местом отдыха горожан, был заброшен, – прочитал я. – Его затянуло ряской, дорожки в окружающем парке заросли травой, а скамейки уничтожили вандалы. Предприниматель Михаил Михайлович Фердыщенко не только на собственные средства заасфальтировал подъезд к пруду, но и организовал прокат рыболовного снаряжения и торговлю напитками для отдыхающих. В парке также работают тир и танцплощадка. Вход стоит недорого – пятьдесят рублей для взрослых и двадцать – для детей».

Под материалом красовалась фотография жизнерадостного толстяка с отвисшими бульдожьими щеками и нахальными глазами навыкате. В руках он держал исполинских размеров рыбу. «Двадцатикилограммовый карп, пойманный М. М. Фердыщенко в Столяровском пруду», – гласила подпись.

Я усмехнулся, вспомнив, что означенный пруд – часть городского Парка воинской славы. Такие объекты по закону в аренду сдавать нельзя, следовательно, Фердыщенко захватил его самовольно. Собственно, схема эта, отсылающая к классической проделке Остапа Бендера у Пятигорского провала, известна хорошо. В один прекрасный день в пустующий парк завозятся торговые палатки и игровые автоматы, а на входе появляются шлагбаум и билетная касса. Посетители, как правило ничего не понимающие в юридических тонкостях, расстаются с деньгами безропотно, ну а с редким бузотёром, набравшимся наглости потребовать уставные документы, побеседуют мордовороты‑охранники… Ближе к Москве подобные фокусы давно не прокатывают, и по их поводу строчатся не хвалебные статьи, а заявления в прокуратуру. В Терпилове же это всё ещё радостная новость, к тому же свидетельствующая о неком возрождении. Весёленькое тут у них «возрождение»: крохотный заказ для бывшего промышленного гиганта, покраска старого памятника да жулик‑бизнесмен, прибравший к рукам общественный пруд… Я понял, что нахожусь на местной фабрике грёз, производящей глянцевые иллюзии для обитателей этого серого, грязного, похожего на гетто городка. Но одна ли «Терпиловка» виновна в распространении розового тумана, мешающего жителям узреть правду? – задумался я. – Сны видят те, кто желает их видеть, и не будь местной прессы, люди забывались бы иначе, прячась от сырой повседневности в наркотическом или алкогольном угаре. Так что если рассуждать с философской точки зрения, то газета при всей своей сервильности и беспринципности, выполняла всё-таки и некую профилактическую функцию. Этот вывод приятно успокоил меня (ох уж эти маленькие мещанские радости!), но ненадолго. Память безжалостно воскресила посёлок миллионеров, посещённый накануне утром. «Воздушные замки для одних строят для того, чтобы сохранить реальные другим», – мелькнуло в голове, и едва зацветшая уютная мысль увяла под иссушающим ветром реальности.