Михаил Поляков – Возвращение в Терпилов (страница 11)
– Сколько раз, Саша, я просил тебя не тыкать мне и обращаться по имени-отчеству… – угрюмо упрекнул Милинкевич.
– Ага, сам ты мне «ты», а я буду перед тобой на «вы» расшаркиваться?
– Да я ж тебя старше вдвое!
– Ну не важно! Так помни…те?
– Помню… – буркнул Милинкевич. – Глушкевич его фамилия.
– Вот! Глушкевич! – торжественно произнёс Саша. – Вот где жадность во весь рост: всё украл, что можно, даже канализационные люки на дачу себе утащил! Вот, Борь, твой прекрасный идеал и замечательные результаты, даваемые жадностью!
– Это другое… – отмахнулся Францев. – Ничего ты не понимаешь, а твоя картина мира…
– А что моя картина? Почётче твоей! Смотри – у меня – классовая теория, у меня – ясное осознание процессов, движущих обществом. А у тебя? Какая-то расплывчатая галиматья: нелепое имперство с вульгарным пониманием истории, а сверху ещё и тупорылой ломброзовщиной насыпано. Рубить вас надо, рубить с плеча! Фактами, математикой, наукой! Возвращать в реальность из этого вашего летаргического сна, в котором вы видите сны времён начала 19-го века!
– Ох, ну что за чушь… – лениво оборвал Францев.
– Ага, дрогнул! – торжествовал Саша.
– Нет, ты лучше скажи, как там твоя идея? Доработал великую мысль?
Саша густо покраснел.
– Вот, знал бы, что ты такое трепло, никогда бы не доверил! – сдавленно выговорил он.
– А что за идея? – поправив очки, с покровительственной улыбкой осведомился Милинкевич.
– Называется – ультракоммунизм, – иронично-торжественно объявил Францев. – Как коммунизм, но круче, выше. У него три правила – нестяжательство, потом…как это…– сморщил он лоб… – а, во! – свобода. И третье… Что там у тебя?
– Гуманизм, – угрюмо буркнул Саша, ещё больше краснея.
– Ну и как дела? Паства набирается? Ты же проповедовать хотел?
Саша молчал, нахохлившись. Францев ещё с минуту не сводил с него весёлого выжидающего взгляда, а затем уткнулся в свой компьютер. Спор затих.
Глава седьмая. Обед. Упитанный Робеспьер. Расследование
В два часа журналисты начали собираться на обед. Милинкевич пригласил вместе со всеми и меня. Питались сотрудники в небольшом кафе «Зебра», расположенном на первом этаже соседнего с редакцией жилого дома. Стремясь придать заведению антураж, соответствующий названию, владелец не поскупился на неоновую вывеску, изображающую полосатую обитательницу саванны на фоне водопада, занавески песочного цвета и пёстрые скатерти в африканском стиле. Вдоль стен, помимо того, торчали вялые пальмы в облезлых кадках, а под потолком болтались три пыльные бумажные лампы.
В кафе мы разошлись по разным столикам. Саша с Францевым, возобновившие свой спор, устроились в углу, мы же с Милинкевичем присели у окна. Подошедшая через минуту официантка – полная бурятка в жёлтом переднике и пилотке в чёрно‑белую полосу, веером, как колоду карт, выложила перед нами два пластиковых прейскуранта и винную карту.
– Девушка, мне бизнес‑ланч, пожалуйста, – не притрагиваясь к меню, сказал Милинкевич.
– Мы предлагаем два стандартных обеда на выбор, – монотонно, словно спросонья, пробубнила официантка, – Номер один – суп харчо, котлета по‑киевски, винегрет и компот, и номер два – уха, плов и…
– Первый давайте, – оборвал Милинкевич, с видом знатока подмигнув мне.
– А вам что? – обратилась официантка ко мне.
– То же самое, – ответил я.
– Не пожалеете, борщ тут – пальчики оближешь, – пообещал Милинкевич, плотоядным взглядом проводив широкую корму уходившей официантки. Затем, словно опомнившись, шумно придвинул стул к столу, как прилежный первоклассник сложил перед собой руки и пытливо заглянул мне в глаза.
– Ну, как вам первый день у нас? – масляным голосом поинтересовался он, по‑птичьи дёрнув шеей.
– Пока всё хорошо, – улыбнулся я.
– Город у нас хороший, только как же вы тут после Москвы? Всё-таки столичная жизнь, энергия ключом бьёт, а у нас как ни крути, провинция.
– Это и к лучшему, мне сейчас как раз спокойствия не хватает.
– Да, я понимаю, больной родственник, – сочувственно покачал головой Милинкевич. – А чем, позвольте поинтересоваться, болен? Я не просто так спрашиваю, если нужен хороший врач…
– Сахарный диабет. Шестьдесят семь лет человеку, начались осложнения… Насчёт врача – спасибо за предложение, но у нас тут уже есть доктор, отец у него третий год лечится.
– Ну да, ну да… Но в случае чего – я к вашим услугам.
В это время официантка принесла на широком деревянном подносе наши заказы. На первое был жиденький суп с каплей сметаны, на второе – сухая котлета, обрызганная подливкой, с глянцево блестящим картофельным пюре в качестве гарнира. Пока женщина расставляла приборы, Милинкевич внимательно следил за её руками, словно ожидая поймать на какой‑нибудь хитрой махинации.
– А у вас в Москве была определённая специализация? – спросил он, когда мы остались одни.
– Да нет… У нас редакция была небольшая. То, что называется, все занимаются всем.
– А какого рода темы были?
– Уж не заседания Госдумы, – улыбнулся я. – Да что случается в районе – пожары, открытия памятников, благоустройство дворов.
– А, ну тогда вы тут не много потеряете, у нас всё примерно то же самое, – сказал Милинкевич, поспешно размешивая сметану в дымящемся супе.
– А что в городе сейчас интересного? – спросил я.
– Да почти ничего, – пожал плечами он. – Луна‑парк строят на Садовой. В сентябре, возможно, школу новую на Рижской, у бывшей Тополиной заставы, откроют. Ну и по мелочи – церковь достраивают в рамках федеральной программы, сквер разбили на Дорогомиловской.
– А из происшествий?
– Тоже ничего. Так, мелкий разбой, кражи… Ну вот разве что неделю назад городского судью убили.
Я вздрогнул и поднял на Милинкевича глаза. К моему удивлению, на его полном самодовольном лице не выразилось ни малейшего волнения. Это показалось странным: убийство крупного чиновника – и не интересно журналисту основного городского издания?
– А с судьёй как вышло? – осторожно полюбопытствовал я.
– Да, домой к нему ночью пробрались какие‑то жулики, – скучающим голосом произнёс Милинкевич.
– А вы писали об этом?
– Поместили небольшую заметку в разделе происшествий. Вообще, это не наша тема, да и нет там ничего интересного. Обычная бытовуха.
Я удержался от дальнейших расспросов и поспешил перевести разговор на другую тему. Речь зашла о редакции. Я задал несколько обычных вопросов о том, даёт ли работать местное начальство, как относятся к газете в городе, идёт ли реклама, и так далее. Милинкевич, видимо, только и ждал повода выговориться. Его прорвало как водопроводную трубу в зимнюю стужу. Тут было всё: и рассуждения о политике с привкусом осторожного фрондёрства, и классическое провинциальное ломание перед москвичом, неловко выразившееся в полусмешных и полупошлых байках о заезжих звёздах и сановниках, и краткие, но ёмкие замечания о себе любимом. Из них, между прочим, следовало, что, вопреки собственной скромности, и он успел снискать на своём веку некоторое признание. «Ничего не поделаешь, если сложилась у тебя определённая авторская морда, то и читатели узнавать начинают, и даже там иной раз кое в чём прислушиваются», – жеманно пряча глаза, распространялся он, пухлым пальцем тыча в потолок. О своих коллегах – Васильеве и Францеве, Милинкевич упомянул с той снисходительностью, с какой души праведников, парящие в эмпиреях, вероятно, рассуждают о простых смертных. Деятельностью их он не интересовался, и общаться предпочитал по минимуму. Его разве что раздражали постоянные споры между молодыми людьми, по поводу чего он тут же пожаловался на тесноту помещений и на то, что Стопоров тянет с ремонтом какой‑то редакционной комнаты, давно обещанной под кабинет ему, Милинкевичу. Честно говоря, этот самодовольный толстячок сразу оказался в моём списке подозреваемых на последнем месте. Я без труда различил в нём представителя довольно распространённого типа журналиста, всегда меня раздражавшего. Такие относятся к нашей мятежной, опасной профессии как к некой синекуре, предназначенной для того, чтобы обеспечивать им спокойное и безбедное существование. В то время как одни мои коллеги бросают власти в лицо острые вопросы, рискуя угодить в иноагенты, другие, подобные Милинкевичу, предпочитают угодничать перед ней. Одни лезут из кожи вон, подвергаются тысячам рисков, расследуя махинации коррупционеров, другие – расточают сильным мира сего угодливые комплименты на ведомственных банкетах, в одной руке держа крекер с чёрной икрой, а в другой бокал холодного шампанского. Одни – защищают права обездоленных, другие всю жизнь старательно жмурятся, стараясь не замечать хмурой действительности. По недоразумению и те и другие зовутся журналистами, однако, общего у них столько же, сколько у пингвинов и орлов, причудой классификаторов равнозначно отнесённых к птичьему племени.
Но странное дело, несмотря на определённость типажа, в Милинкевиче вместе с тем чудилась некая загадка. Я с интересом подметил, что во время разговора он частенько словно бы глубоко задумывался и уходил в себя, а, рассказывая очередную байку, порой осекался и поспешно переводил разговор на другую тему. Он будто скрывал что‑то и очень боялся ненароком проболтаться…
После обеда, тщательно вытерев руки влажной салфеткой, которую он извлёк из особого кожаного футлярчика, чистенького и аккуратного, какими, вероятно, были все его вещи, мой новый коллега отправился в редакцию. Я же, отговорившись необходимостью забежать в аптеку за лекарствами для отца, задержался в кафе. Оставшись один, заказал официантке чашку чая и достал смартфон. На запрос о Терпилове поисковая система выдала вместе с обычным рекламным мусором три ссылки – на официальный сайт города, на портал какого‑то сообщества, ратующего за сохранение городского трамвая, и на местный форум. Первые два клика оказались безрезультатны. Сайт администрации находился в запустении, последней новостью на нём был велеречивый репортаж о визите в город губернатора Громова, датированный маем 2004‑го года. Страничка трамвайных энтузиастов вовсе отказалась открываться. Зато городской форум, заголовок которого украшала пересвеченная фотография «колокольни Ивана Великого», оказался на удивление оживлённым. Первые его страницы заполняли постоянно обновляющимися темами с жалобами горожан на плохую работу служб ЖКХ, призывами активистов выйти на пикет в защиту какого‑то парка, и обсуждениями местных сплетен. Введя в поиск фамилию Пахомова, я обнаружил лишь один топик, посвящённый ему. Под лаконичной новостью о смерти бизнесмена со ссылкой на сайт областного ГУВД было всего пять комментариев. «Подельники, небось, замочили», – заметил разместивший материал пользователь Жора67.