Михаил Поляков – Возвращение в Терпилов (страница 15)

Но подвиг этот – сродни геракловым свершениям. Нищета защищает сию скорбную юдоль всероссийского масштаба от взглядов взыскательного обывателя подобно некоему колдовству. И заклинания те шепчут не одни кремлёвские небожители, мы и сами с удовольствием твердим их. Они широко известны: «проблемы бедняков – от их собственной лени», «нищий – значит глупый», или это Францевское – «кто хочет, тот найдёт возможность». Как всё это гладко, просто и утешительно, и как далеко от действительности, формируемой сотнями противоречивых обстоятельств, совмещающей скромные победы с жестокими ударами судьбы, ничтожной платой обесценивающей самоотверженный труд, топящей в депрессии, унижениях и болезнях миллионы отчаянных попыток вырваться из постылого существования…

Глава девятая. Встреча. Напряжённость. У Ястребова от меня тайны

Размышляя так, я сам не заметил, как дошёл до большой площади Лермонтова – места встречи с Ястребцовым. В этот час там было темно и безлюдно. Тусклый свет фонаря, стоявшего рядом с памятником поэту, выхватывал из сплошной мглы лишь часть постамента и две ближние скамейки, полностью заваленные снегом. Поднявшийся к ночи ветер лениво таскал по площади крупную как рис порошу, и она, то стелясь по земле, то взвиваясь выше человеческого роста, складывалась в причудливые фигуры, среди которых я невольно различал то детский хоровод, то стаю уток, то слепую старуху с растрёпанными волосами, бредущую наощупь с вытянутыми руками. Положив ладонь на эфес сабли, и задумчиво склонив голову, гранитный Лермонтов безразлично наблюдал за тенями, мечущимися у его ног.

Николай уже ждал меня: постукивая каблуком о каблук, он с портфелем в руке топтался возле скамейки.

– Привет! Ну слава Богу, я уже продрог весь, – подал он мне руку в шерстяной варежке. – Давай в кафе каком‑нибудь присядем?

Мы зашли в маленькую закусочную напротив библиотеки и, оставив пальто на облезлой латунной вешалке в форме лосиных рогов, устроились за круглым деревянным столиком в глубине зала. В помещении кроме нас было лишь трое посетителей – юноша с девушкой, которые пили чай с пирожными и нежно щебетали, держась за руки, и мужчина за пятьдесят лет в деловом костюме; расстегнув ворот рубахи и ослабив галстук, он угрюмо наливался водкой, закусывая маринованной сёмгой.

– Что заказывать будем? – устало спросила полная официантка в засаленном переднике, кладя перед нами пару меню в потёртых кожаных папках. – У нас сегодня фирменное блюдо – стейк в лимонном соусе.

– Нет, девушка, спасибо, – энергично потёр руки Николай. – Мне вы пока стопку водки принесите и тарелку харчо, хорошо? – Холодрыга на улице, – оправдываясь за спиртное, улыбнулся он мне.

– А мне чёрного кофе, пожалуйста, – попросил я.

– Ну что, – перешёл на деловой тон Николай, когда официантка ушла. – Как у тебя успехи?

Я хотел начать рассказывать о редакции, но воспоминание о старике не давало мне покоя. Не известно ли Николаю что‑нибудь об этой истории?

– Коля, ты знаешь, я только что по заданию редакции был на Абрикосовой, у Сотникова. Помнишь такого?

– Сотников? Нет, не помню.

– Ну это ветеран, у которого дом отобрали в Пантелеевке. Да ещё, кажется, и избили его.

– А, знаю, – глухо отозвался Николай. Он нахмурился, опустил глаза и вжал голову в плечи, став похожим на боксёра, ушедшего в глухую оборону. – Это Обухова, покойника, проделки. Земля ему понадобилась, вот он и расселил деревню.

– Что же тут у тебя творится? – возмутился я. – Старик же глубокий, а вы не то, что не помогли ему, а даже выслушать отказались. Это у вас обычная практика?

Николай выпрямился на стуле и нервно передёрнул плечами.

– Да мы пытались кое-какие следственные действия провести, – сквозь зубы процедил он, упрямо глядя в сторону. – У нас три следака эту историю крутили, и в Москву ездили, и на месте со своими пытались договориться. Ну не давали нам уголовку возбуждать и всё! Ты не понимаешь, что за человек был этот Обухов – у него везде завязки имелись – и тут, в городе, и в областном правительстве… Да даже в Генпрокуратуре!

– Ты знаешь, это всё как‑то дико, – твёрдо сказал я.

– А, думаешь, мне легко так работать? – вскинул на меня затравленный взгляд Николай. – У меня с одной стороны опера бунтуют, с другой – начальство по башке стучит. Что мне – в позу становиться, бросать всё? А ведь ещё и другие дела есть, у меня вон в те дни трое подонков девчонку пятнадцатилетнюю снасильничали. Целыми сутками под окнами родители их бродили, в ноги кидались, деньги совали. У одного папаша – депутат горсовета, у другого – ларьки держит на Теремническом рынке. Уйду я, а тот, кто вместо меня на это место сядет, не ровен час и отпустит их… Что делать – жизнь такая – приходится выбирать.

– Тяжёлый у тебя выбор, – глухо заметил я.

– Коррупция, знаешь ли, всюду есть, – внезапно выпалил Николай. – Думаешь, в Америке кумовства нет, в Европе блат не в ходу?

– Да причём тут Америка с Европой? – удивился я этому неожиданному повороту.

– Да притом, что только и говорят все эти ваши правозащитники и прочие оппозиционеры, кормящиеся на заморские гранты, о том, как в России жутко живётся. Воровство, коррупция, беспредел власти. А это разве только у нас? Вон, в США два миллиона человек в тюрьме сидит. Самое большое число заключённых в мире – как у нас в ГУЛАГе в тридцать седьмом! На себя бы сначала посмотрели!

Выговорившись, он продолжал мрачно смотреть исподлобья, нервно щёлкая зажигалкой. Не отвечая, я с минуту изучал своего приятеля любопытным взглядом. Спорить, конечно, не стал – бесполезно. Очевидно, Николай был преданным зрителем «России 24», «Рашитудей» и тому подобных прогрессивных телеканалов. Легко было понять и то, почему утешительные представления о проклятом Западе и о том, что на Родине не хуже, чем везде, упали на благодатную почву в душе терпиловского полицейского. В ином случае Николаю пришлось бы учиться принимать тот факт, что он живёт в неком неприятном месте, погрязшем в коррупции и злоупотреблениях. А мысль эта не из комфортных.

Интереснее было другое тонкое обстоятельство, о котором необходимо сделать небольшое, но важное отступление. Дело в том, что, поселившись в карликовом уме обывателя, воззрения, продиктованные пропагандой, не только достигают цели говорящих голов из телевизора, вызывая у того ужас перед окружающим миром, но и обладают сокрушительным побочным эффектом – их носитель погружается в сомнамбулическое состояние, лишаясь остатков совести и делаясь безразличным к стонам обездоленных. Логика этого психологического превращения весьма проста и незатейлива. Заверив человека в отсутствии в мире честности и справедливости, пропаганда неизбежно проваливается со второй своей сверхзадачей – убеждением зрителя в наличии данных симпатичных качеств у отечественных чиновников. Эта манипуляция не удаётся просто в виду того, что на родные просторы наш гражданин всё-таки предпочитает смотреть собственными, а не телевизионными глазами. Мир для потребителя останкинской продукции оказывается, таким образом, залит чёрной краской. Однако, единожды признав, что зло повсеместно, он неизбежно приходит и к выводу о том, что подобное положение вещей – норма. А, следовательно и бороться с ним – занятие суетное и несерьёзное: куда выгоднее вести себя тихо, хорошо кушать, да не забывать время от времени переворачиваться с одного бока на другой во избежание пролежней.

Потеряв идеалы и утратив совесть, человек из существа социального превращается в растение – но и только. Гораздо драматичнее дело обстоит со сторонниками подобных взглядов, облечёнными властью (а их, увы, немало, ибо пропаганда не выбирает себе жертв точечно, а обречена бить по площадям). Поняв, что мир полон греха и правды искать негде, те, в отличие от обывателей, не только не опускают свои руки, держащие пистолеты, резиновые дубинки, мэрские и губернаторские скипетры, но зачастую энергично поднимают их для приумножения этого самого греха, притом со вполне очевидными для себя материальными выгодами.

Глядя на Николая, я напряжённо размышлял над тем, какую роль в этой игре он выбрал для себя: решил ли остаться светочем во всемирной мгле – то есть принять должность невыгодную во всех отношениях и сопряжённую с многочисленными трудностями, или же собирается устремиться по торной дорожке к материальному преуспеянию и успешной карьере? Судя по его пафосному тону, от положения защитника униженных и оскорблённых он ещё не отказался. Но пафос – родной брат фанатизма, а фанатизм тяготит, утомляет, от него быстро устают. Очевидно, что рано или поздно в душе моего друга, заражённой пропагандой, начнётся известная психологическая борьба. И не произойдёт ли так, – думал я, – что именно её исход определит судьбу нашего расследования?..

Сейчас, спустя год после окончания терпиловских событий, я вспоминаю это случайное предположение, удивляясь его точности, и невольно задумываюсь над тем как часто судьба даёт нам в руки ключи к самым сложным своим загадкам, и как редко, как небрежно, мы прислушиваемся к её настойчивому голосу…

 Мы молчали с минуту. Видя моё нежелание продолжать спор, Николай успокоился, махом опрокинул стопку, поднесённую официанткой, и, звонко щёлкнув зажигалкой, закурил.